Тишина была такой густой, что в ней тонули даже шорохи тайги. Края перевала к вечеру затягивало серым, густым туманом, и казалось, что тайга, эта бескрайняя и безразличная сила, внимательно следила за каждым движением двух людей, застывших у покрытого снегом грузовика. Холодный ветер сыпал ледяной крупой в лица, заставляя прикрывать глаза и отворачиваться. Деревья стояли, словно окаменевшие, покрытые толстым, инеистым панцирем, напоминая безмолвных, враждебных наблюдателей.
Сержант Копылов, плотно запахнувшись в шинель и натянув ушанку почти на глаза, мрачно смотрел в сторону глубокого распадка, откуда ещё днём они слышали странные звуки. Его товарищ, водитель Гришка Захаров, нервно ходил взад-вперёд, отбивая ноги от холода и тревожно поглядывая по сторонам.
— Зря мы тут встали, сержант, — тихо процедил Захаров, затягиваясь крепким самокрутом, — вся эта дрянь мне не по нраву. Петров вон тоже думал, что всё нормально будет.
Копылов хмуро взглянул на него из-под тяжёлых век и медленно ответил, выдыхая пар:
— А что нам делать было, Захаров? Дальше дороги нет, связь уже сутки молчит. И назад тоже путь заказан, если эти суки из тайги за нами следят.
— Только вот не верю я в эти суеверия, — пробурчал Захаров, поглядывая в сумерки. — Сказки всё это, золотом блюют... Так разве бывает? Но Петров... помнишь, какой у него вид был? Будто изнутри его разорвало, и золото это проклятое прямо изо рта лезло. Страшно так умереть, сержант. Лучше уж сразу пулю в висок.
— Цыц, — оборвал его Копылов, резко обернувшись на звук хруста веток. Сердце застучало быстрее, дыхание невольно участилось. Он вскинул винтовку, и тусклый луч карманного фонаря скользнул по тёмной полосе тайги, с трудом пробиваясь сквозь мутную пелену снега.
Из глубины кустов доносилось негромкое, прерывистое дыхание. Кто-то медленно пробирался сквозь кустарник, не скрывая своего присутствия. Снова хруст, теперь ближе, затем непонятный звук, будто железо царапало металл, слабый, но отчётливый скрежет.
— Кто там?! — резко крикнул Копылов, ощущая, как ствол винтовки стал скользким от потных ладоней.
Ответом была тишина. Захаров застыл рядом, не в силах оторвать взгляда от тёмного пятна в зарослях.
— Покажись, кто бы ты ни был! — снова выкрикнул сержант, и эхо разнеслось по перевалу, исчезая в снежных вихрях.
Медленно, будто нехотя, фигура отделилась от ветвей. Шаги её были тяжёлыми, волочащимися, неестественно неуверенными. Свет фонаря дрогнул и выхватил из мрака лицо.
— Господи помилуй... — прошептал Захаров, чувствуя, как кровь резко ушла от лица.
Перед ними стоял человек. Или точнее, то, что недавно было человеком. Лицо его, искажённое невообразимым страданием, было покрыто тонкой сетью ледяных трещин, будто мороз разъел кожу изнутри. Глаза блестели безумием, а губы медленно шевелились, пытаясь произнести неразборчивые слова.
— Помогите... — едва слышно прохрипело существо, протягивая вперёд руку. Но эта рука уже не была обычной: кожа на ней местами разошлась, обнажив блеск жёлтого металла, словно кость его была из чистого золота.
— Господи, — повторил Захаров, крестясь и отступая назад.
— Стой! — скомандовал Копылов, но голос его дрожал. — Не двигайся!
Но человек продолжал идти, неотвратимо приближаясь. С каждым шагом из его одежды падали клочья льда, кожа рвалась, как пергамент, обнажая металлически переливающиеся кости и суставы, с трудом двигающиеся под неестественно тяжёлой оболочкой.
— Это я, — прохрипело создание, и сержант узнал в искажённых чертах лица одного из пропавших водителей, лейтенанта Исаева. — Это я, Аркаша... Исаев... Мы там... нашли что-то... оно внутри нас теперь... помоги...
Он рухнул на снег перед ногами Копылова, отчего лёд вокруг хрустнул, как стекло. В свете фонаря стало видно, как кожа на лбу несчастного медленно лопалась, обнажая глубоко под кожей мерцающее пятно золота, словно вживлённое прямо в черепную кость.
— Беги, — едва успел выдохнуть Исаев, прежде чем его глаза, мутно-золотистые и уже совершенно мёртвые, остановились навсегда.
— Сержант, сержант! — заорал Захаров, срываясь на крик. — Что делать?!
Копылов тяжело дышал, сердце стучало так, что казалось, оно вот-вот пробьёт рёбра. Он шагнул назад, не отрывая глаз от страшного тела, и прохрипел, с трудом выдавливая слова:
— Беги, Захаров... В машину, быстро!
Но когда они повернулись, свет фар грузовика дрогнул и погас, а тайгу наполнили негромкие, многочисленные шорохи — шорохи десятков ног, которые медленно, но уверенно приближались к ним из темноты.
Копылов поднял винтовку, пытаясь удержать трясущиеся руки, и тихо сказал сам себе:
— Вот теперь нам точно конец…
И тайга, казалось, согласно вздохнула, собираясь вокруг них плотнее, скрывая их судьбу в своём холодном, равнодушном мраке.
***********************************
Комната была низкой, бетонной, с низким потолком, измазанным побелкой. По стенам тянулись трещины, в углу темнела печка-буржуйка, на которой медленно остывал чайник. За узким окном валил снег, тяжёлый, вялый — сыпался косо, будто сметали его сверху лопатой. Сквозняк гонял запах сырости, табачного дыма.
Следователь Николай Корнев сидел за столом, заграможденным папками, картами и массивным радиоприёмником. Человек из тех, что не говорят попусту. Лет сорок, может, чуть старше. Чисто выбрит, упрямые скулы, короткий ежик с проседью. Взгляд — прямой, уверенный. Лицо вырезано фронтом: уставшее, спокойное.
У стены, ближе к печке, стояла Анна Лоскутова — высокая, подтянутая, с лёгким изгибом талии. Белокурая, с волосами, аккуратно убранными под шапочку, с чёткими скулами и хладнокровным выражением лица. На ней был строгий серый костюм связистки с хорошо выглаженным воротником, на поясе висела кобура с ТТ. Она не сутулилась, стояла прямо, как на параде. Ни капли суеты. Ни одного лишнего движения.
На лавке, чуть поодаль, сидел Фёдор Тихомиров, в тяжёлом меховом тулупе, с мокрой бородой и глазами, уставшими от жизни. Полуказах, получукот. Всё в нём было с тайгой связано — запах, молчание, взгляд. Он курил тонко скрученный самосад и не говорил ничего. Рядом — его охотничий мешок и топор с закруглённым лезвием. Лесной человек. Без медалей и орденов, но с печатью старой злобы в лице. Его привлекли, потому что других проводников просто не осталось — либо спились, либо боялись идти туда.
Последним, у самой двери, стоял Костя Руденко. Молодой, может двадцать девять. Чистая гимнастёрка, ремень, на поясе граната. Левая нога перевязана поверх штанов. Лицо доброе, почти деревенское. Бледный, с пятнами простуды на уголках рта. Всё время что-то шептал — короткие молитвы, обрывки «Отче наш». Его глаза бегали — не от страха, а от предчувствия.
Корнев закрыл папку и положил её на край стола.
— Внимание. Докладываю строго по бумаге.
Он поднялся, прошёлся к карте, висевшей на фанерной стене, указал пальцем.
— Шестнадцатого числа из шахты «Турва» вышла колонна. Три грузовика. Всё документировано — ведомости на руках. Перевозили слитки золота. Всего — четыреста тридцать два килограмма. Груз сопровождали четверо: двое водителей, техник, и лейтенант Аркадий Исаев.
Он повернулся к Лоскутовой и тихо добавил:
— Брат ваш. Второй водитель — Алексей Лоскутов.
Анна коротко кивнула. Губы её дрогнули, но она не сказала ни слова. Только пальцы крепче сомкнулись на спинке стула.
— Связь с колонной прервалась вечером семнадцатого, — продолжал Корнев. — Последняя точка — у Каменного перевала. До этого радиостанция ловила фоновый шум. Потом — щелчки. Сначала думали, что помехи. Но наш радист утверждает, что это была попытка передачи. Нечёткая, с искажениями. После — тишина.
Он бросил взгляд на всех.
— Командование прислало роту. Сорок восемь человек. Вернулись трое. Один — в психушке, второй — мёртв уже. Третий... не говорит. Только пишет. На стенах. Сидит сейчас под замком. Материалы засекречены.
— И что же он пишет? — тихо спросил Тихомиров, не отводя взгляда от угла комнаты.
— Символы. Повторяющиеся. По форме напоминают след золотой прожилки. И слова. "Корень", "Сияние", "Ниже"...
Он подошёл к столу, разложил бумаги. Карта, два рапорта, три фотографии. На одной — колонна машин у входа в шахту. На другой — снег, из которого торчит рука. Третью он не стал разворачивать.
— Вас выбрали потому, что некого больше послать. Офицеров — по пальцам. Те, кто воевал, в госпиталях или в отставке. Разведроты сейчас по западу рассыпаны, нам сюда никто не даст. Вы — всё, что есть. Если погибнете — бумажной записи не останется. Это ясно?
Никто не ответил. Только Руденко перекрестился.
Корнев затушил папиросу в железной пепельнице.
— Выход завтра. В пять тридцать поезд до Усть-Чары. Оттуда на тракторе, дальше — пешком. Пять дней пути. Продовольствие выдают в части. Форму — зимнюю. Радиостанция одна, при Лоскутовой. Оружие — на месте.
***********
Грохотал двигатель, в такт вибрировал кузов, трясло так, что зубы стучали. Они ехали уже четвёртый час — в крытом кузове гусеничного трактора С-65, наскоро переоборудованного под зимние выезды. Внутри было тесно, пахло дизелем, сырой брезентиной и старым дегтем — пол застилали доски, скользкие от инея. Крыша протекала в углу, и оттуда капало прямо на сапог Руденко. Он молчал, только ругался сквозь зубы каждый раз, когда капля попадала точно в шнуровку.
Фёдор Тихомиров сидел, как камень, не двигаясь. Уперся плечом в стенку и казался равнодушным к вибрации. В его руках покачивался свернутый в чехле топор, и от этого его фигура казалась ещё более неподвижной — как будто вырезанной из дерева.
Анна сидела ближе к кабине. Пальцы держали ремень радиостанции, а лицо оставалось непроницаемым. Её волосы слегка выбились из-под шапки, и одна прядь, светлая, почти белая, трепетала от каждого рывка. Она молчала, как и все.
Корнев лишь изредка посматривал на часы. С каждой минутой становилось холоднее — по щелям врывался ветер, и было понятно: техника не вытянет долго. С-65 не для перевалов. Двигатель гудел с надрывом, коробка скрежетала. И вот наконец — хлопок, за которым последовало резкое шипение пара.
Водитель, хмурый мужик с лицом вечного пропоицы, затормозил рывком. Кузов дернулся, все навалились друг на друга. Затем всё стихло.
— Всё, приехали... — проговорил он, слезая вниз.
Корнев выбрался следом, огляделся. Они стояли в прогибе между сопками — кругом снег, еловые заросли, и мрачное небо, висящее как крышка гроба. Ветер продувал открыто. До перевала — ещё километров семь.
— Что случилось? — спросил Корнев.
— Замёрзло. Радиатор дал течь, масло выбило. Тут не починимся. — Водитель пнул по траку. — Проклятый дизель. Я же говорил, не для этих скатов техника. Но…
Водитель обошёл трактор, присел у гусеницы, понюхал масло на пальцах, выругался:
— Радиатор пробило. Всё, дальше мы ни на чём не уедем. Он тут до весны.
Он выпрямился, хлопнул себя по груди и, глядя на Корнева, добавил:
— Но мне повезло. Я когда со склада выезжал, мне один техник с базы сказал — «Бери на всякий случай. Может, пригодится». Я и зацепил… час назад почуял как трясет, так что мы тут не случайно.
Он махнул рукой за снежный пригорок. Все обернулись. Метрах в двадцати, под брезентом, притрушенным снегом, стоял необычный, приплюснутый аппарат с двумя огромными винтами по бокам, похожими на перекрученные бураны.
— Твёрдо стоял на трале. Я его туда сам закатил. Вот теперь — слава богу, пригодился, — водитель даже не скрывал радости. — Это эксперимент. Шнекоход. Мы его должны были гнать обратно в Нижнеудинск, после испытаний. Но раз уж нас сюда кинуло…
Корнев посмотрел на странную машину — глухой, склепанный корпус, два винта вместо гусениц, задняя выхлопная труба в сторону, маленький лобовой козырёк.. Вид у машины был неуклюжий, но в нём чувствовалась сила.
— Он заведётся? — тихо спросил Фёдор.
— Заводится, как часы, — хмыкнул водитель. — Главное — не утопить. А на таком снегу он как раз для этого и сконструирован.
— И как он идёт?
— Плавно, — довольно сказал тот. — Не трясёт, не вязнет. Он шнеками в снег впивается и сам себя вперёд тянет. Мы когда его в болотах под Чуной испытывали — мимо тракторов, как пароход мимо лодок. По рыхлому снегу — как по воде. Ни гусеница не буксует, ни раму не клинит. Медленнее "полуторки", но куда надёжнее.
Они до конца сдёрнули брезент. Шнекоход блеснул серым металлом, на борту — выцветшая звезда, следы краски и чёрный номер, набитый вручную.
— Название у него есть? — спросил Руденко.
— Было. «СН-9». Но на базе называли его «Винтокрут». Или «Жужа». Кто как.
Корнев посмотрел на замерший трактор, на расползающееся под ним пятно масла. Потом — на шнекоход.
— Сколько мест?
— В кабине два. Сзади — жопы четыре влезут, если поджаться.
— Сколько до поста?
— Километров шесть.
Корнев кивнул.
— Тогда грузим радиостанцию и идём.
Он выглядел, как чудо техники времён войны с марсианами: невысокий, с обтекаемым металлическим корпусом, по бокам которого вместо гусениц стояли два массивных винта — шнеки, витые, с лезвиями, как у мясорубки, только огромные. Сзади — короткий выхлоп, внутри — два кресла и узкий проход назад, где стояли жёсткие сидения. Всё это накрывал лёгкий тент с окошками из оргстекла.
— Это как у американцев на Аляске, — с интересом проговорил Руденко, усаживаясь. — Только наши, родные…
— Прямо из Ленинграда, — кивнул водитель. — Штука редкая. Пока только в двух местах испытывают. Но по снегу и каше идёт лучше трактора. Эти винты как бы ввинчиваются в наст, и она ползёт, не проваливаясь. Болото, рыхляк, снег — всё равно.
Шнекоход заурчал басовито. Мотор у него был тихий, ровный, с низкими оборотами — не как у трактора, но с другим, масляным тембром, похожим на дизельную лодку. Внутри — тепло, узко, но сухо. Простая панель с лампочками, ручка газа, поворот руля — по принципу танкового управления, с тягами. Анна села за рацией, тут же проверила сигнал. Он шел, но слабел.
— До перевала доползём, — сказал водитель, нажимая педаль.
Машина дёрнулась, шнеки провернулись в рыхлом снегу, подняв белую пыль, и корпус медленно, с ворчанием, пополз вперёд, словно зарываясь в снег. Но не вяз — наоборот: набирал темп.
Внутри ощущалось странное чувство — будто плывёшь на подводной лодке сквозь ледяной наст. Шнекоход слегка покачивался, трещали кусты под корпусом, но ни разу не завяз. За окнами проносилась бесконечная белая пустота.
— А всё-таки техника — это сила, — довольно сказал водитель. — Жаль, не пустили их в серию. Может, теперь пустят, если мы назад вернёмся...
Корнев ничего не ответил. Он смотрел вперёд, в серое, затянутое сумраком пространство. Там, за перевалом, начиналось то, что не вписывалось ни в инструкции, ни в схемы передвижения.
*****************************
Шнекоход остановился с коротким, глухим рыком. Металлическое брюхо скользнуло ещё на пару метров по насту и замерло. Ветер сразу хлестнул в лицо — порывистый, колючий, с тонким скрежетом льдинок в воздухе. За окнами — белое марево, туман, снег и уходящая вдаль седловина перевала, из которой торчали чёрные, искривлённые стволы лиственниц.
— Всё, — сказал водитель, выключая мотор. — Дальше не вариант. Гребни скальные, да и лес мелкий. Тут только пешком.
Корнев открыл заднюю дверь. Холод ударил в грудь, как кулаком. Он спрыгнул вниз, поворачивая голову по сторонам. Высота была серьёзная. К горизонту катились полосы дальнего леса, как тёмные валы. Внизу — белая глубь распадка, где терялась дорога. А впереди — только след от какой-то давней лыжни, заметенной, но ещё угадываемой.
— Это оно? — спросил он.
— Оно, — подтвердил Тихомиров. Он уже стоял рядом, в меховой шапке, в обмотках, с лыжами на плече. — Каменный перевал. Через него конвой и пошёл.
— И там… — Руденко подошёл ближе, не договорил.
— А там — пустота, — отозвался Фёдор. — И если повезёт, — след.
Они быстро сняли поклажу. Радиостанцию затянули в плотную брезентовую сумку, обмотанную куском старой шинели — на случай удара или снега и укрепили на спине Руденко. Тихомиров раздал всем лыжи. Палки были с кольцами из кованой проволоки, обмотанными кожаным ремнём — старого образца, с армейских складов. Обувь укрепили обмотками, кто-то подложил куски тряпья между носком и лямкой.
Анна поправляла карабин за плечом. Лицо её чуть порозовело от холода, но взгляд оставался спокойным. Корнев не выпускал карту, несколько раз проверил компас, сверяя направление с линиями на схеме.
— Лыжня будет старая, — предупредил Фёдор. — Снег лёг сверху. Местами — сыпучий. Под ногой может уйти. Держитесь друг за другом. Не отвлекайтесь.
— Сколько идти? — спросила Анна, поднимая взгляд.
— В светлое — до привала. Потом по темну ещё часа три. А там — место.
— Какое место?
Фёдор медленно посмотрел на неё.
— То, что осталось от первой стоянки конвоя. Машины, если не завалило, там. А если завалило — значит, только макушки останутся.
Корнев проверил затвор. Щёлкнул. Холод тут же проник за ворот. Все переглянулись. Никаких слов больше не требовалось.
Они пристегнули лыжи. Снег скрипел под ногами, палки звенели об обледенелый наст. Фёдор пошёл первым. Ветер рвал полы его тулупа, но он не оборачивался.
Колонна вытянулась цепочкой. Только скрип, только хруст, только дыхание. Тайга смотрела — безучастная, как вечный наблюдатель.
И они вошли в неё. Вглубь.
******************************************
Шли долго. Ветер гнал позёмку, как пену по белому озеру. Снег был тугой, хрустел под лыжами, местами проваливался, резал щёки ледяной крошой. Деревья редели. Линия горизонта опускалась, и внезапно, за очередным подъёмом, тайга раскрылась.
Фёдор остановился, поднял руку.
— Мы пришли, кжется — сказал он.
Внизу, в пологом распадке, стояли две машины. Почти по кабины засыпаны снегом, как будто не просто занесло — а укутало за раз. Только закруглённые крыши, антенны и верхушки кузовов торчали, как надгробия. Металл почернел. Одну боковину прорвало — торчали уголки ящиков, чуть блестело что-то под инеем.
— Где третья? — спросил Корнев.
Фёдор молча указал палкой в сторону.
Сквозь деревья, между сломанных и ободранных елей, шёл чёткий, прямой след — не лыжня, не звериная тропа. Как будто сам лес был выдран с корнем. Полоса шириной в метра три, утоптанная, как дорога, вела к скале. Там, в тени, угадывалась чёрная расщелина, как открытый рот.
— Туда позже, — сказал Корнев. — Сначала машины.
Сбросили лыжи. Спустились. Снег ломился под ногами. Возле первой машины остановились. Кузов открыт. Внутри — ящики, часть распалась, и под прозрачным настом угадывались слитки. Много. Дорогой металл, тусклый.
— Ни один ящик не тронут, — прошептала Анна. — Всё на месте…
Корнев подошёл ко второй машине. Поднялся по скользкому боковому трапу, сорвал ледяную корку с дверцы, дёрнул. Дверь не поддалась. Ещё рывок — скрип, ломка — и створка сдвинулась. Внутри — темнота. И кто-то сидел за рулём.
Он включил карманный фонарик. Луч выхватил лицо.
Анна, стоявшая внизу, застыла.
— Алексей… — сказала она почти беззвучно.
Тело на водительском месте было искривлено, будто его вывернуло внутрь себя. Грудная клетка была вогнута, а из рваных участков кожи на груди и шее выползали жёлтые прожилки, как корни, как проволока, как застывшие нити расплавленного металла. Глаза — мёртвые, остекленевшие, а между губами — застывший комок тёмно-золотистого вещества. Весь рот разорван, будто что-то лезло наружу.
Руки скрючены, пальцы вросли в руль, а под ногами, на полу кабины, лежала лужа чего-то масляного, но в ней — блестящие капли металла, как будто человек плавился изнутри.
Корнев шагнул назад.
Анна медленно поднялась за ним, шаг за шагом. Заглянула. Посмотрела долго. Потом опустилась на корточки у двери и сказала:
— Это он.
Больше не говорила ничего. Только дышала — долго и прерывисто.
Руденко стоял внизу, сжимая карабин.
— Что это с ним сделали? — выдавил он. — Это… что, золото?
— Не похоже на шрапнель, не похоже на отморожение, — тихо сказал Корнев. — Это будто… жило в нём. Как паразит. Изнутри. Может, это и убило его.
Он повернулся к следу, уходящему к скале.
— Исаев был в третьей машине. Там — техника. Он мог поехать туда…
— Или грузовик украли, — сказал Фёдор.
— Кто?
Тот не ответил. Только сжал губы.
Они стояли на снегу. Тишина была такая, что слышно, как хрустит наст под ногами. А где-то впереди, в расщелине между скал, было чёрное отверстие — широкий, выдолбленный проход, в полтора человеческих роста, закованный по краям каменными плитами, обросший льдом. И оттуда веяло холодом — подземным мраком.
Анна встала. Глаза её были сухими.
— Пошли, — сказала она. — Мы не за этим шли, чтобы теперь повернуть назад.
Корнев кивнул.
И они двинулись в сторону скалы. За их спинами, в засыпанной кабине, тело Лоскутова будто слегка дрогнуло, как бывает с мёрзлой куклой, когда садится мороз на плечи.
*********************
Тоннель уходил глубоко в скалу. Тёмный, идеально круглый, словно высверленный гигантским сверлом. Стены были гладкими, покрытыми странными волнообразными линиями, будто оставленными огромным червём, проползавшим здесь много раз. В глубине тоннеля клубился влажный, застывший воздух, пропитанный металлическим привкусом и чем-то ещё, чем-то чужеродным, не принадлежащим этому месту. Водителя оставили у входа.
Корнев подошёл ближе, провёл рукой по камню. Гладко, твёрдо, словно крепкое стекло.
— Такое не люди делали, — прошептал он.
Фёдор Тихомиров стоял рядом и напряжённо вглядывался в тоннель, словно ожидая, что из глубины покажется тот, кто его прогрыз.
— Сколько живу, такого в тайге не видел, — произнёс он с трудом.
Анна, не отрывая взгляда от тёмного прохода, коротко бросила:
— Пошли. Нам всё равно некуда деваться.
Они двинулись вперёд. Корнев первым, за ним Анна, затем Фёдор и последним, прихрамывая, Руденко с рацией. Свет фонарей скользил по стенам, линии на камне то вспыхивали, то меркли, создавая иллюзию движения, словно тоннель дышал.
Через несколько десятков метров луч фонаря Корнева наткнулся на фигуру на полу.
Труп. Его выгнуло дугой, руки неестественно развернуты, кости будто сломаны и переставлены заново. На лице — выражение безмерной боли, рот разорван широко, внутри застывшее золото, словно вытекавшее при последнем крике.
— Исаев, — хрипло выдавил Корнев, узнав искажённые черты лейтенанта.
Фёдор наклонился, потрогал тело. Кожа под пальцами твёрдая, как металл.
— Что с ним случилось? — прошептал Руденко, не в силах оторвать глаз.
— То же, что с Лоскутовым, — сухо ответил Корнев. — Пошли дальше. Мы должны понять, зачем его сюда тащили.
Ещё через двадцать шагов тоннель расширился. В небольшой каменной нише, почти полностью закрытой мраком, стоял последний грузовик. Кабина пустовала, но задняя часть была открыта, борт откинут, металл выгнут наружу, словно ударом изнутри.
— Что-то тут есть, — сказал Корнев и поднял фонарь выше.
В кузове грузовика стоял огромный чёрный монолит. Его поверхность была матовой, идеально гладкой, и казалось, что она впитывает свет. Вокруг, сливаясь с ним, лежали искорёженные, оплавленные золотые слитки. Они были словно расплавлены и втянуты внутрь чёрного камня, создавая вокруг него венец из застывшего золотого металла.
Анна шагнула ближе, словно зачарованная странным объектом.
— Анна, осторожно, — предупредил Корнев.
Но она уже поднималась в кузов. Её лицо застыло в странном, почти детском любопытстве. Она осторожно, будто боясь разбить, коснулась пальцем гладкой поверхности монолита.
И в этот миг пространство пронзил резкий, вибрирующий звон, от которого заложило уши и перехватило дыхание.
Анна вскрикнула и схватилась за голову. В её сознании бушевал вихрь образов: звук разбивающегося горного хрусталя, звон золотых монет, гул тысяч голосов, шепчущих на неизвестном языке. Она видела себя среди несметных сокровищ, сверкающих в бесконечном потоке. Но длилось это лишь мгновение.
Для остальных всё выглядело иначе.
Анна выгнулась дугой, её тело начало конвульсивно содрогаться. Глаза расширились, зрачки заволокла золотистая пелена. Кожа на лице и руках покрылась тонкими трещинами, и из них медленно, вязко, словно смола, потекло золото, прожигая одежду, стекая по пальцам на металл кузова.
— Господи! — выкрикнул Руденко, падая на колени.
Анна вдруг резко выпрямилась. Лицо её было неподвижным и чужим, глаза сияли золотом, и когда она открыла рот, изнутри донёсся глухой, нечеловеческий голос:
— Что вы, людишки, сделали со мной? — каждое слово гулко ударяло по стенам тоннеля, словно она говорила одновременно сотней голосов. — Я — один из семи навигаторов великого корабля. Почему вы исказили меня? Почему смешали с грязным металлом вашего ничтожного мира?
Она шагнула вперёд. Её движения были тяжёлыми, неестественными, словно тело управлялось кем-то изнутри, кто не привык к земной плоти.
— Будьте вы прокляты, — застонала Анна, вытягивая руки вперёд.
Из ладоней её хлынули тонкие золотые нити, вгрызаясь в тело стоявшего ближе всех Руденко. Он не успел даже закричать — его лицо исказилось, глаза закатились, и он рухнул на пол, дёргаясь в последних судорогах.
— Беги! — закричал Корнев, поднимая карабин. Он выстрелил, но пуля прошла сквозь Анну, не причинив вреда, будто она стала лишь мертвой, оболочкой.
Фёдор бросился прочь первым. Он бежал, не оглядываясь, по тоннелю, который казался теперь бесконечным. Сердце стучало в груди, словно пытаясь вырваться наружу, но он продолжал мчаться вперёд, прочь от ужаса, настигшего их под землёй.
За спиной его звучали выстрелы и нечеловеческие крики, но он не оборачивался. Он понимал лишь одно — если он остановится, смерть догонит его.
Тоннель впереди был тёмным, бесконечным, но Фёдор знал — выхода назад уже нет. Теперь его путь лежал только вперёд, в сердце тайны, что хранила эта безжалостная тайга.
*************************
Тихомиров не помнил, как выбрался наружу. Его сознание, покрытое ледяной коркой ужаса, ожило только на морозе, когда в лицо с размаху ударила снежная буря. Он упал на колени, хватая ртом ледяной воздух, глотая снег вперемешку с дыханием. Сердце рвалось наружу из груди, горло горело от холода и отчаяния.
За его спиной тоннель зиял темнотой, словно глаз мёртвого бога. Оттуда неслось только одно — низкий, дрожащий гул, похожий на гневный голос самой земли.
Фёдор огляделся, быстро нашёл лыжи, оставленные возле скалы, торопливо пристегнул их, едва не переломав пальцы замёрзшими ремешками. Он не смотрел назад. Не думал ни о Корневе, ни о мёртвом Руденко, ни об Анне, превратившейся в нечто чуждое, проклятое.
Только одно: надо выбраться, надо выжить.
Снег хлестал по лицу так, что глаза слезились, и Фёдор двигался почти на ощупь, шаг за шагом, напрягая зрение, чтобы различить знакомый след. Лес скрипел вокруг, деревья сгибались, словно кланяясь в последнем прощании.
И вот наконец он заметил знакомые очертания шнекохода. Фары тускло поблескивали сквозь снежный вихрь, кузов и кабина почти скрылись под слоем снега.
Фёдор замер, выдохнул с облегчением и, собрав последние силы, двинулся к машине. Подошёл, скинул лыжи и взобрался на ступеньку, потянул дверцу.
И тут же отшатнулся назад, чуть не свалившись в снег.
В кабине кто-то был.
За рулём сидел мертвец. Он медленно повернул голову, и Фёдор с ужасом узнал знакомое лицо: искривлённое, изуродованное тело брата Анны, которое они нашли в засыпанной машине. Теперь этот труп смотрел на него единственным глазом — золотистым, блестящим, мёртвым, словно выточенным из металла. Из пустой глазницы сочилась вязкая золотистая жижа, густыми каплями падая на грязный пол кабины.
— Тебе не уйти, — прохрипело существо, и голос его скрежетал, словно кто-то проволокой тёр по металлу. — Ты должен понять… то, что вы тронули… было не ваше.
Фёдор отступил, скользнув ногой по ступеньке. Упал навзничь в снег, но тут же вскочил, судорожно хватая палку от лыжи.
— Что вы такое?! — закричал он в метель. — Чего вы хотите от нас?!
— Я не хочу… ничего… Я лишь проводник… — зашипело существо, выбираясь из кабины. Его движения были неуклюжи, неестественны. Кожа на руках трескалась, золотистые прожилки расползались, выдавливая из плоти металлические капли. — Монолит… часть корабля, разбитого тысячи лет назад. Его осколки погребены здесь, в этих горах. Вы нашли его, люди… и смешали с грязным металлом, с вашим золотом… Вы сломали то, что не поддаётся вашему пониманию… Теперь оно внутри нас…
Фёдор медленно пятился назад, сжимая палку крепче.
— Вы сами полезли к нам… Мы не знали…
— Незнание не оправдывает, — прошептал мертвец и шагнул к Фёдору.
Тот, не раздумывая, бросился вперёд, вложив всю силу и отчаяние в удар палкой. Заострённый наконечник лыжной палки вошёл точно в грудь существа. Послышался влажный, отвратительный хруст, и тело рухнуло в снег, извиваясь, словно проткнутая личинка. Из раны хлынуло золото, густое, тяжёлое, медленно расползаясь по снегу, стекая тонкими ручейками.
Фёдор кинулся в кабину, хлопнул дверцей, завёл мотор. Сердце стучало так сильно, что он почти не слышал низкий, ровный гул шнекохода. Включил передачу. Огромные винты закрутились, перемалывая снег и тело, лежащее перед машиной. Кабину тряхнуло, что-то хрустнуло внизу, и шнекоход медленно двинулся вперёд, неуклюже взбираясь по склону.
Фёдор не оглядывался. Он сидел, вцепившись в руль, молча, тупо глядя на снежную стену впереди. Его пальцы дрожали, губы шептали бессвязные молитвы, которые он помнил ещё из детства. Дорога казалась бесконечной. Время застыло. Он машинально достал самокрутку, прикурил, нервно затягиваясь, пытаясь успокоить дыхание.
Шнекоход полз сквозь снежный вихрь, и в свете фар казалось, что перед машиной ничего нет — только белая пустота. Но вдруг прямо впереди, в ледяной дымке, что-то блеснуло.
Фёдор напряг глаза, замерев с сигаретой в зубах.
Это был золотистый отблеск. Чёткий, явственный, словно отполированная поверхность огромной золотой статуи стояла прямо на его пути. Он застыл, не веря глазам, и почувствовал, как из груди медленно поднимается тошнотворный страх.
— Господи, — прохрипел он, пытаясь понять, не бредит ли он, — только не снова…
Но статуя — или что-то похожее на неё — уже отчётливо проступала из метели, медленно приближаясь, словно она сама двигалась навстречу.
Фёдор судорожно вжал педаль газа до упора, и шнекоход рванулся вперёд, словно пытаясь сбить это золотое видение, рассыпать его в снегу, уничтожить навсегда.
И лишь в самый последний миг он понял, что это вовсе не статуя.
Это была фигура женщины с золотыми глазами, которая протягивала к нему руки, словно давно ждала его возвращения.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/channel/23967815/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/terriblehorrors
📢 У меня новый закрытый канал — только для своих! https://t.me/Labadabudabda_bot <<<Жми сюда
Здесь — эксклюзивные истории, которые не выйдут нигде больше. Мрачные, сильные, откровенные — то, что не пройдёт цензуру и не попадёт в свободный доступ.
Подписчики получают:
— 🔒 доступ к уникальному контенту
— 🕯 новые главы и рассказы раньше всех
— 💬 закулисье, инсайты и голос автора
🎟 Вступай — если хочешь читать то, что пишется не для всех, а для тебя.