Смерть зашла и опёрлась на стену. Стена начала покрываться расползающимся тёмным пятном во все стороны. У Смерти был короткий перерыв и заглянув сюда, она поняла, что ещё не время. Две женщины перед ней. Одна лежит умирает, вторая сидит просто рядом. Потому что другая, что старше, позвала. Мать и дочь. “Им очень нужно поговорить. Загляну завтра.” – решила Смерть и вылетела в открытый рот чёрного ночного окна. Дочь вздрогнула, будто увидела скрывающийся белый плащ в окне. Воздух выдыхал в комнату свежесть, развевая с силой тюль, но это не помогало.
Мария Александровна сидела у кровати умирающей мамы.
В комнате своего среднего ребёнка, Антона. Казалось, обои потемнели от светло-салатового до тёмно-болотного. Болотитость ощущалась липкими грязными мазками в неприятном запахе. Где бы не лежал смертельно больной человек, как бы за ним хорошо не ухаживали, всегда присутствует запах слуг Смерти. Когда заходишь, чётко понимаешь, что перед тобой не жилец. И ни разу не было, чтобы после шлейфа предсмертия, человек выздоравливал.
Сегодня маму соборовали. Приезжал любимый Марией отец Александр. Настоятель храма. Он ведал и чувствовал. Когда-то помог ей справиться с болью о смерти одноклассника дочери, совершенно не зная ситуацию. Крестил последнего ребёнка, Мишу. Его улыбка озаряла всё вокруг и согревала теплом любви самого Творца. Высокий, слегка курчавые седые волосы, аккуратно подстрижена борода единая с цветом волос, голубые глаза видели всё насквозь без обсуждения, благородный, статный. Чёткие движения, глубокие слова. Ничего лишнего. Мария Александровна иногда просто смотрела на него и успокаивалась. Сегодня она один на один разговаривала с ним. Искренне рассказала об отношениях с Богом, о внутреннем конфликте из-за родителей, о детях. Десять – двенадцать минут от храма и обратно. Она взяла от них всё.
— Родители- это, кто родил. Отец и мать, кто воспитал. Сначала нужно отдать, чтобы потом что-то можно было получить.
И ещё много пословиц на эту тему: что посеешь, то и пожнёшь; пожинать плоды и т.д.
"Почитай отца и мать своих"— теперь стало более понятно женщине почти за месяц до сорокапятилетия. И ей стало легче. И вроде всё по полочкам и воодушевлённая порхала по дому, по двору-огородику-клумбам с тяпкой. До вечера.
Мама не смогла встать в туалет, не смогла встать на ноги.
/Ма-ма. Первое слово. А какое было у меня первое слово? Я не знаю. Бабушки нет давно и до сегодня я не задумывалась об этом. Но сегодня я точно знаю, что ма-ма — это другое./
Поправила ногу, причесала. Мама смотрела куда-то не в здесь. Обняла маму. Стало так жаль её за всю её же непонятную жизнь в никуда.
— Моя деточка, прости меня.
— Мамочка, я люблю тебя, не тревожься, всё, как надо, главное – ты подарила мне жизнь.
— Я столько доставляю тебе хлопот.
Манюню, маленькую девочку, что вынырнула из Марии Александровны будто ледяной водой окатило: "Не то, мама! Ну, пожалуйста, хоть сейчас, будь со мной искренна и честна. Скажи, наври, что любишь меня, что не хотела меня тогда оставлять!" Мария Александровна быстрее соображала, шикнула на внутреннюю девочку, наспех обняла и поцеловала мысленно и помогла маме улечься.
— Мне страшно, кажется, я сегодня умру. Не выключайте свет.
Женщина сидела у материнского одра, говорила абсолютно искренне что-то успокаивающее. И чувствовала ледяные слёзы Манюни внутри. К такому она была не готова. Рациональный ум уравновешенной женщины считал, что с прошлым всё покончено. Со всем разобрались, приняли и поняли все субличности. А тут, – на тебе!
Мария Александровна сидела в беседке и чётко осознавала, что каждый квадратный метр её двора, дома— её место силы. Она создавала, напитывала, а теперь могла наполняться. Как на своей меловой горе в Ольховатке, что было самым мощным местом силы.
Сегодня она поняла ещё одно. Это не место само по себе есть сила, а сначала человек наполняет его собственным смыслом, а потом место отдаёт свою силу.
Сначала отдаёшь — потом получаешь.
На следующий вечер Смерть заглянула снова. Двустворчатый шкаф всё так же печально молчал у кровати. К нему прижимался слева стол и удручённо наблюдал за людьми. Столу было тяжёло от множества лекарств, настоек, народных средств, пелёнок, памперсов, еды по капельке, которая так и не съедалась. Ненужность, бесполезность, безысходность давили на мебель. Книжный шкаф на стене, нависая тяжело над столом, от удивления происходящему, забывал закрыть то правый глаз, то левый и нелепо торчащие тетрадки и книги, над практически больничным столом, напоминали, что это вообще-то комната школьника. Левее всё так же широко дышало открытое окно, а ещё левее, абсолютно безразлично ко всему висел турник и боксёрская груша. Груша частенько стукала выходящих в дверь людей, напоминая, что жизнь продолжается несмотря ни на что. Дверь всё время хотела закрыться, чтобы отрезать комнату боли и смерти и уберечь пространство остального дома от расползающегося их присутствия.
“Сколько можно! Уже пора!”, – Смерть немного разозлилась. И увидев потерянное выражение лица младшей женщины, решила дать ещё время. Может всё таки поговорят. Смерть не понимала этих странных людей, ведь так просто разговаривать ртом, выслушать друг друга, найти компромисс, может где-то уступить, всегда же можно понять или хотя бы постараться понять. Она видела сейчас, как внутренний ребёнок младшей женщины ждёт слов мамы, боится начать разговор первым, боиться быть снова отвергнутым, непонятым, обруганным, как обычно. “Вся надежда на мать. Ведь чувствует мой приход. Многие в это время открываются. Хорошо. Завтра утром.” – Смерть вышла через дом и открытые двери. Она всё явственнее оставляла свой след и люди стали оставлять открытыми двери, чтобы сквозняк выдувал запах. Смерть усмехнулась этим тщетным попыткам.
– Завтра утром.
– Что мам? – Мария Александровна еле понимала шёпот матери. Но в ответ лишь неопределённое пожатие плеч.
Про утро завтра мама сказала ещё раз за вечер.
В девять утра Смерть просочилась меж людей и пока дочь набирала воду, чтобы помыть маму, забрала лёгкую душу женщины. Смерть прочитала в душе дочери бесконечный текст из четырёх слов "ТАК И НЕ ПОГОВОРИЛА", когда та увидела, что мама не дышит. Руки затряслись, Мария Александровна отнесла воду в ванную, стянула перчатки, набрала 112. Закрывала маме глаза, подоткнула под подбородок полотенце, чтобы рот был закрыт. И навалилась тяжесть двух дней, в течение которых было совершено не менее сотни звонков, решено очень много задач, поездок и всё нон-стоп. Через три дня Смерть, пролетая мимо по своим делам, заглянула в ещё открытое окно комнаты. Шкаф распрямился и вернул в осанку величие. Стол облегчённо выдохнул и стоял пустой и чистый. Книжный шкафчик дремал аккуратно закрытый и безмятежный. Турник с грушей всем видом показывали, что “они говорили: жизнь в любом случае продолжается”. Трое старших сыновей Марии Александровны разбирали и выносили кровать, на которой умерла бабушка. Мария Александровна зажигала лавандовую свечу и спираль с тем же ароматом. От неё шла кругами мощная сила хозяйки дома. Смерть улыбнулась: “Вот и хорошо. Эти люди справятся. До нескорых встреч.” Мария Александровна оглянулась в окно. Она очень явно почувствовала присутствие… Кого? Смерти? Но мама уже умерла. Но ведь почувствовала…