В глухих лесах под Киевом, на дороге к Китаевой пустыни, стояла одинокая хатка вдовы лесничего. Здесь, вдали от людской суеты, жила она со своей шестнадцатилетней дочерью Горпинкой — красавицей, о которой говорила вся округа.
Горпинка была словно создана для радости — высокая, стройная, с чёрными косами, перевитыми яркими лентами. Глаза её сверкали, как угли, а лицо румянилось, будто яблоко на утреннем солнце. Казалось, сама судьба предназначила ей счастливую жизнь: парни заглядывались, девушки завидовали, а монахи из ближней пустыни ласково называли её «ангельским созданием».
Но однажды всё изменилось. Горпинка перестала петь свои весёлые песни, бродила по лесу задумчивая, а на вопросы матери отвечала рассеянно. Вдова лесничего тревожилась — не сглазили ли её? Не навели ли порчу?
Оказалось, причина была куда страшнее.
Как-то раз, возвращаясь из леса позже обычного, Горпинка вдруг призналась матери:
— Матушка, у меня есть жених.
— Жених? — испугалась старуха. — Кто же он?
— Он не из простых, — прошептала девушка. — Он польский пан, красивый, статный… Зовут его Казимир.
И она рассказала, как познакомилась с ним в лесу. Как он клялся в любви, обещал жениться и увести её в свой богатый дом. Как восхищался её красотой, говорил, что ни одна городская барышня не сравнится с ней.
Мать слушала, и сердце её сжималось от дурного предчувствия.
— Дитятко, берегись его, — покачала головой старуха. — Он чужой, он католик… Кто знает, что у него на уме? А то и вовсе — не человек, а нечистый в образе пана…
Но Горпинка лишь рассердилась.
— Он добрый, он честный! — горячо возразила она. — Он сейчас в Польше, уговаривает отца… Скоро вернётся за мной!
Прошёл месяц, другой — Казимир не возвращался. Прошёл год — о нём не было ни слуху ни духу.
А Горпинка таяла на глазах, словно свеча. Перестала есть, целыми днями бродила по лесу, а ночами плакала. Мать молилась, но ничего не помогало.
И тогда, отчаявшись, девушка решилась на страшный шаг…
***
Прошло уже больше года с тех пор, как Казимир исчез, оставив Горпинку одну с её несбыточными мечтами. Девушка совсем перестала походить на прежнюю весёлую красавицу — глаза потускнели, щёки впали, а губы, прежде такие алые, теперь были бледны, как у мертвеца. Она почти не ела, не спала по ночам, а днём бесцельно бродила по лесу, будто надеясь найти там следы своего возлюбленного.
Мать с ужасом смотрела, как тает её дитя. Она уговаривала, умоляла, даже ругала дочь — но всё было бесполезно. Горпинка словно оглохла ко всем словам.
— Сходи к колдуну, — шептали соседки. — Он скажет, где твой пан, жив ли он…
Страх перед нечистой силой долго удерживал девушку, но однажды, когда осенний ветер гнал по Днепру свинцовые волны, а лес стонал, будто предвещая беду, Горпинка собралась с духом и отправилась к старому Боровику — колдуну, что жил в глухой чаще за рекой.
Дорога казалась бесконечной. Ветер рвал её платок, сучья царапали лицо, но она шла, не останавливаясь. Наконец, перед ней появилась чёрная, как смоль, яма — вход в подземелье колдуна. Сердце Горпинки бешено колотилось, но она переступила порог…
Что сказал ей Боровик — никто не узнал.
***
Той ночью мать не дождалась дочери. Не вернулась она и на следующий день. Лишь спустя неделю монастырский рыбак рассказал, что видел на берегу Днепра девушку в изорванном платье, с растрёпанными волосами. Лицо её было исцарапано, а глаза горели странным, нечеловеческим блеском.
— Я испугался, — признался он. — Подумал, не бесноватая ли это… Или, того хуже, — мертвец, поднявшийся со дна реки.
С этого дня Горпинку больше никто не видел.
Мать обезумела от горя. Она обошла все окрестные леса, расспрашивала каждого встречного, заглядывала в каждую яму — но следов дочери не нашла. По ночам ей чудились шаги у двери, чей-то шёпот за окном… Но это был лишь ветер.
Прошла осень, наступила лютая зима, а потом пришла весна — а вдова лесничего всё ждала. Ждала, хотя уже и сама не верила, что дочь вернётся живой.
И тогда, отчаявшись, она решилась на последнее…
Прошел год с тех пор, как исчезла Горпинка. Старая Фенна, иссохшая от горя, как осенний лист, уже не плакала - слезы давно высохли. По ночам она сидела у окна, вслушиваясь в шорохи леса, надеясь услышать знакомые шаги. Но вместо дочери к хате подходили лишь лисы да волки, привлеченные запахом одинокой человечьей жизни.
Однажды к Фенне пришла соседка, старая Одарка, вся дрожащая от страха и любопытства:
"Слышала я, Феннушко, вчера рыбаки видели... Нет, не скажу, не поверишь..."
"Говори!" - вцепилась вдова в рукав соседки.
"Видели они в тумане над водой девичий стан, будто твоя Горпинка, только... не живая. Волосы зеленые, как тина, а глаза - как две черные дырины..."
Фенна не выдержала. На следующее утро, едва занялась заря, она уже шла по знакомой тропе к логову Боровика. Лес встречал ее враждебно - ветви хлестали по лицу, корни норовили подставить подножку. В воздухе стоял тяжелый запах гниющих листьев и чего-то еще... чего-то живого и опасного.
Когда она наконец добралась до проклятого места, перед ней предстало видение, от которого кровь стыла в жилах. На голой земле, под грубой шубой, лежал Боровик - больше похожий на высохший труп, чем на живого человека. Вокруг него шевелились гады всех мастей: змеи, жабы, ужи. В воздухе кружили совы, их желтые глаза следили за каждым движением старухи.
"Знаю, зачем пришла," - проскрипел колдун, даже не открывая глаз. Голос его звучал так, будто доносился из-под земли. "Хочешь видеть дочь? Хочешь вернуть ее? Цена будет... особенная."
Фенна упала на колени:
"Отдай мне дитя мое, возьми все, что хочешь! Жизнь мою возьми!"
"Жизнь твоя мне не нужна," - усмехнулся Боровик. В его ухмылке было что-то нечеловеческое. "Но помни: что бы ни случилось - ни слова попам, ни молебнов, ни панихид. Год молчать будешь. Иначе... хуже будет."
Он протянул ей черную свечу и клык дикого вепря. Предметы были холодными и скользкими, будто только что вынутыми из могилы. Фенна схватила их, не чувствуя ни страха, ни отвращения - только безумную надежду.
"В зеленую неделю, в полдень," - донесся до нее голос колдуна, когда она уже уходила. "На поляне, где растет папоротник. Только не входи в круг, пока не увидишь ее..."
Обратный путь слился в кошмарном тумане. Фенна не помнила, как добралась до дома. В руке она все еще сжимала страшные дары, а в ушах стоял смех... То ли Боровика, то ли кого-то похуже.
****
Прошло три дня с тех пор, как Фенна посетила колдуна. Всё это время она не находила себе места, перебирая в памяти его страшные слова. Накануне зелёной недели вдова не сомкнула глаз — прислушивалась к каждому шороху, вглядывалась в темноту, ожидая неведомого.
Когда в последний день зелёной недели солнце достигло зенита, Фенна, дрожащими руками взяв клык вепря и чёрную свечу, отправилась в глухую чащу. Лес встретил её зловещей тишиной — даже птицы не пели в этот полдень.
Она долго брела среди вековых деревьев, пока не вышла на поляну, точно такую, как описывал Боровик. Кругом рос высокий папоротник, а в центре лежала голая земля без единой травинки. Воздух здесь был неподвижен и тяжёл, словно перед грозой.
Фенна провела клыком по земле, очерчивая вокруг себя дрожащий круг. Когда круг замкнулся, она воткнула в центр свечу — и та вспыхнула синим пламенем без единого прикосновения. В тот же миг поднялся ветер, зашелестели листья, и вдалеке послышался странный шум — будто бег множества ног.
Вдруг перед её глазами промелькнула вереница девушек в прозрачных одеждах, с венками из осоки на головах. Они неслись с невероятной скоростью, смеясь и аукая, их зелёные волосы развевались по ветру. Фенна вглядывалась в каждое лицо, и вдруг...
Сердце её ёкнуло — среди бегущих она узнала Горпинку! Дочь была страшно изменена: кожа отливала синевой, глаза горели нездешним светом, а из-под венка струились мокрые пряди, будто она только что вышла из воды.
Не помня себя, Фенна рванулась вперёд и схватила дочь за левую руку. Та была холодна, как лёд. Горпинка взвизгнула — звук этот больше походил на крик водяной птицы — но мать с неожиданной силой втащила её в круг.
Остальные девы пробежали мимо, не обращая внимания на происходящее. Фенна, дрожа, выдернула свечу из земли и подняла её над головой дочери. Венок на Горпинке затрещал и рассыпался пеплом, а сама она замерла, словно окаменев.
Дорога домой показалась Фенне бесконечной. Горпинка шла покорно, но её шаги были странно скользкими, будто она не шла, а плыла по воздуху. Время от времени она шептала что-то на непонятном языке, а её глаза смотрели куда-то сквозь мать, в неведомую даль.
Когда они вошли в хату, Горпинка сразу направилась к печи и села, уставившись в чёрное устье. Свеча в руках Фенны догорела с треском, и в тот же миг дочь застыла — превратилась в неподвижную статую с мокрыми волосами и стеклянными глазами.
Фенна опустилась на колени перед этим страшным подобием дочери. Теперь она понимала, что вернула не свою Горпинку, а что-то другое, что лишь выглядело как её дитя. Но было уже поздно — сделка с тёмными силами состоялась, и обратного пути не осталось.
***
Прошёл ровно год с того дня, как Фенна привела дочь из леса. Целый год Горпинка сидела неподвижно в углу хаты, уставившись стеклянными глазами в печь. Её мокрые волосы никогда не высыхали, а на полу вокруг неё всегда стояла лужица воды, будто она продолжала таять, как речной лёд в тёплой избе.
Соседи обходили хатку стороной. Дети пугали друг друга историями о "хате с мертвецом", а старухи крестились, проходя мимо. Только мать находила в себе силы жить рядом с этим страшным напоминанием о своей ошибке. Она разговаривала с дочерью, как с живой, ставила перед ней миску с едой, хотя та оставалась нетронутой.
Когда наступила зелёная неделя, в воздухе запахло грозой. В тот роковой день Фенна, как обычно, возилась у печи, когда вдруг услышала странные звуки снаружи. То был не ветер и не звериный вой — это звенел смех девичий, дикий и радостный одновременно.
Она обернулась — и застыла от ужаса.
Горпинка, целый год не подававшая признаков жизни, вдруг вскочила с лавки. Глаза её загорелись неестественным блеском, посиневшие губы растянулись в улыбке, от которой кровь стыла в жилах.
"Наши! Наши идут!" — прокричала она странным, булькающим голосом, будто говорила не ртом, а полной воды глоткой.
Прежде чем мать успела сделать шаг, дочь распахнула дверь и бросилась в лес с легкостью молодого зайца. Фенна кинулась следом, но Горпинка уже исчезла в чаще, оставив за собой лишь мокрый след и запах речной воды.
На следующее утро в лесу нашли тело. Это был Казимир Чепка — тот самый польский пан, что когда-то клялся Горпинке в любви. Он лежал на спине с широко раскрытыми глазами, в которых застыл немой ужас. Ни ран, ни следов борьбы — только синее лицо и скрюченные пальцы, вцепившиеся в землю.
Охотники, нашедшие тело, рассказывали потом, что вокруг на траве виднелись странные следы — будто кто-то водил хоровод, оставляя мокрые отпечатки босых ног. А из лесу доносился смех — такой же, какой слышала Фенна перед тем, как дочь убежала.
Старуха не стала хоронить Казимира по-христиански. Она ушла в монастырь, где до конца дней молилась за душу дочери, ставшей частью той страшной силы, что утащила её в глубины Днепра.
А в зелёную неделю, когда над рекой стелется туман, местные рыбаки до сих пор видят иногда девичий хоровод. Впереди всех пляшет красавица с зелёными волосами — и смеётся так, что у живых мурашки бегут по спине.