История знает много загадок. Но главная тайна мировой литературы звучит куда лаконичнее: что натворил Овидий?
Потому что с виду — ничего. Примерный гражданин. Успешный поэт. Придворный любимец. Написал немного любовных стихов, немного мифов, немного инструкций по флирту. А потом вдруг — бац! — и сослан на край географии, туда, где кончается Рим и начинается нечто вроде украинского Полесья, только с варварами и болотом. Томы, берег Чёрного моря, почти Румыния. Место, куда не ездили даже с экскурсиями.
Сам Овидий объяснил свою катастрофу туманной формулой: «carmen et error» — «стих и ошибка». Что за ошибка?
Одни говорили, будто он стал свидетелем какого-то позорного происшествия в императорской семье. Другие — что был замешан в интригах дочери Августа, несчастной Юлии, которую император сослал за прелюбодеяние. Была даже версия, что Овидий просто неудачно пошутил при дворе. Не ту метафору выбрал. Или не в том падеже. В Риме, между прочим, за плохую метафору можно было уехать надолго.
Так или иначе, Август молча подписал указ. Без суда, без объяснений. Просто вычеркнул человека из жизни. И Овидий — тот самый, что писал о Венере, нимфах и розах — оказался среди варваров, где ни тебе библиотек, ни вилл, ни хотя бы одного приличного театра.
Так начинается история поэта, у которого отняли всё, кроме — увы — дара слова. Потому что страдать он тоже умел в стихах. И страдал на весь римский мир, с напором, отчаянием и всё той же неуловимой грацией.
Постскриптум: неканонический канон
С Овидием получилось неловко. Его сослали — и забыли. Император Август умер. На смену пришёл Тиберий — тот ещё ценитель искусства. Потом сменились ещё несколько императоров, которых по традиции либо убили, либо они сошли с ума. А Овидий всё ещё лежал в архиве — вместе со списком неудобных поэтов.
Он умер в ссылке. Без прощения. Без возвращения. Без аплодисментов. Говорят, гроба у него тоже не было. Потому что в Томах — извини — с мрамором было туго. Но были стихи. Много. Тысячи строк, где он жалуется, тоскует, вздыхает и, как ни странно, сохраняет стиль. Всё-таки латинский язык — дело твёрдое, как дорога от Капуи до Рима.
Прошло столетие. Потом два. Потом тысяча лет.
И вдруг — бац! — в Париже, Болонье, Лондоне — поэты цитируют Овидия. Микеланджело читает его. Шекспир подражает ему. А потом и весь барокко, и романтизм, и даже фрейдисты, когда им скучно. Мол, «Метаморфозы» — это не просто мифология. Это каталог коллективного бессознательного с приличной рифмой.
А главное — Овидий стал вечным. Без сената, без императорского помилования, без даже нормальной биографии. Просто потому, что влюблённый человек с хорошим слогом рано или поздно выигрывает у империи.
Сейчас его именем называют улицы, школы и планеты. Студенты зубрят его строки. Учителя литературы путаются в ударениях. А в каком-нибудь городке на Чёрном море (да, том самом, где он страдал) стоит бюст Овидия. Нос у него, правда, сбили, но выражение лица осталось прежним:
— Я писал про любовь, ребята. А вы — про что?