«Кафе, ставшее для Нади и домом, и смыслом жизни, внезапно оказывается под чьим-то пристальным вниманием. Почему?
Почти вежливый визит — и что-то холодное, липкое остается после, будто человек не ушел, а осел в углах, в тенях, в мыслях. Надя впервые вслух произносит то, что прятала годы. В этой главе — Надины откровения, от которых Таня теряет самообладание. А еще — первая ясность о любви: крепость или крылья?»
Глава 24
— Так что ему было нужно? — повторила Таня вопрос.
— Спросил, не хочу ли я продать кафе. Я отказала. Улыбался, будто шутил даже, а потом сказал: «Зря вы отказались». И ушел. Визитку оставил. Вот, — Надя положила на стол перед матерью серый картонный квадратик.
Таня взяла, повертела в руках:
— Сергеев Артем Витальевич. Предприниматель.
— Мое имя откуда-то знает и даже фамилию, — Надя поежилась, а Таня тревожно взглянула на дочь, замерла, потом нахмурилась:
— Что-то мне это не нравится, Надя. Совсем не нравится.
— Мне тоже. Ушел, а будто остался. Весь день я его присутствие чувствовала. Все вроде как прежде, ничего не изменилось, но внутри тревожно.
— Надь, так звони Ласло! Чего ж ты ждешь, дочуня?
Надя почувствовала, что вот он — момент. А с другой стороны, тут одна беда наслоится на другую. Как мать перенесет?
— Позвоню, мам, обязательно! — кивнула.
— Надюша, это кафе — лакомый кусок. Я думаю, сейчас многие воротилы Княжеска голову ломают, как это они не додумались.
— Мам, я буду стоять до конца.
— Дочунька, ты не одна — я с тобой, Дуся, Петрович, повара! Ласло приедет. Звони, Надюша. Потом может быть поздно.
— Да, мамочка! Обязательно позвоню. Мам… насчет дядь Леши… — вдруг проговорила Надя будто нехотя. — Я ведь тогда ничего не сказала тебе, испугалась…
— О чем, доча? — насторожилась Таня.
— Он однажды пришел, я одна дома была, вечером, ты ушла в магазин.
Таня кивнула — лицо побледнело.
— Я сидела на диване, — продолжила Надя с трудом, — книжку читала, он рядом присел, стал интересоваться, какую книжку читаю, сначала принялся хвалить, впечатлениями делиться… а потом… потом руку мне на колено положил, я замерла. А он дальше… начал гладить и все выше, выше и шептал: «Ну давай, Надька, ты уже взрослая совсем, я вижу, хочешь! Вон как напряглась! Ну зачем тебе надо, чтоб какой-то сопливый одноклассник первым был. Больно тебе сделает. А я умело, осторожно…
— Господи… — выдохнула Таня, зажав рот рукой. — Мр. азь! Какая же мр. азь!
— Я вырвалась, убежала в свою комнату, закрылась. Он за мной, стал ломиться да приговаривать: «Надюшка, дурочка, не бойся, я же не чужой… я аккуратненько».
— Почему ты не сказала?! — взвыла Таня.
— Мне было страшно и стыдно. Я ведь совсем девчонка была, мам… думала, ты мне не поверишь или рассердишься. Да как такое сказать… А потом он уехал, я заставила себя забыть, будто не было. Но вот сегодня, когда этот… Артем Витальевич… заговорил, улыбнулся вот так же… — Надя поежилась. — Мам, у меня прямо внутри что-то оборвалось. Словно все снова как тогда…
Таня встала, подошла к дочери, обняла, крепко прижала к себе:
— Прости, Надюша. Прости, доченька, что тогда не защитила, но теперь я с тобой. Мы не дадим себя в обиду. Только не скрывай ничего. Хорошо?
Надя кивнула, и горячая слеза скатилась по щеке, на миг в доме повисла тишина — крепкая, полная правды, как клятва.
Все еще обнимая мать, Надя чуть отстранилась, посмотрела ей в глаза:
— Мам… а ведь я в Сеуле… то же самое делала. Ну… почти. Только тогда выбора не было.
Таня замерла. Они никогда не говорили об этом. Ей не хотелось слышать эти признания, но она молчала.
— Я… Я же знала, что тебе нужно лекарство. Постоянно… а денег у нас уже совсем не было. Ни копейки.
Таня побледнела, прикрыла рот ладонью:
— Надя, не надо…
— Надо, мам. Я должна сказать. Потому что этот Артем — он с того же теста. Умеет только пользоваться тем, что уже готово. Такой же липкий, такой же самоуверенный, знает, что все продается и можно купить. И если я тогда смогла, то теперь — не позволю. Ни себе, ни тебе, ни нашему дому.
— Господи, доченька… — Таня тяжело опустилась на стул.
— Мам, я не обвиняю тебя и не жалею ни о чем. Ты бы погибла без лекарств, без операций. Я знаю это. Просто я тогда закопала себя, а сейчас — откапываюсь. Камень за камнем. И теперь я знаю точно: ни один Артем Витальевич ко мне не подойдет. Я через ад прошла и, если надо — второй раз пройду, но теперь уже с поднятой головой.
Таня сидела молча. Потом вдруг накрыла Надину руку своей, глазами, полными слез, посмотрела на дочь:
— Какая ты сильная у меня, Надюшка. Прости меня. Сильной должна быть я. А видишь, как все вышло. Прости.
Надя кивнула, поднялась:
— Устала, пойду к себе.
Закрыла за собой дверь в комнату и на секунду прижалась к ней спиной. Казалось, что за этой тонкой дверцей осталась не кухня, а весь мир, где можно еще делать вид, что все в порядке. Но это было не так.
«Вот и поговорили!»
Она прошла к кровати, села, не включая свет. На тумбочке лежал телефон. Надя потянулась к нему — машинально, как к спасению. Открыла список контактов. Имя Ласло…
На какие-то доли секунды Наде вдруг показалось, что все еще можно восстановить. Она позвонит Ласло, и он, конечно же, сразу примчится, и у них будет все как прежде, но будет ли?
«Позвони… хоть просто посоветуйся. Он умный, поможет».
Она почти нажала на кнопку — но рука замерла.
«Нет. Это опасно. Очень. А если с ним что-то случится?»
Перед глазами всплыл 1996-й. Как отца Анжелки избили и сделали инвалидом только за то, что отказался продать свой овощной ларек. Эх и бойкая была у него торговля! Все равно забрали, как не упирался.
А у дяди Гены, друга отца, машину сожгли. И Петрович рассказывал, что в соседнем районе прямо из кафе вывели парня — и все, больше его никогда не видели. Страшно.
«Если я ему скажу, он сразу приедет. Он такой. А они — не по правилам играют. Он не знает, что здесь у нас за воздух. Что тут могут просто убрать, если мешаешь. Молчать надо, просто проглотить страх. Как тогда, в Сеуле. Я все же женщина. Меня не тронут. Женщин не трогали. Именно они все на себе и вытянули, когда мужикам совсем работы не было».
Телефон остался лежать. Надя подошла к окну, вгляделась в темный двор.
— Ты не узнаешь, Ласло, — прошептала она. — Сама справлюсь. Как всегда. Сдаваться нельзя! Надо что-то придумать.
Не было и минуты, чтобы Надя не вспоминала Милоша. Он все время стоял перед глазами: его улыбка, его чуть вздернутая верхняя губа, которая сводила Надю с ума.
Вспоминала ли она с такой же любовью Ласло? Да, но то была совсем другая любовь. Она все больше и больше убеждалась, что ее любовь к Ласло сродни любви к отцу, к дяде, к старшему брату, но не к любимому мужчине.
С Милошем не было интимных отношений, а тело замирало от воспоминаний о нем, и делалось так томительно хорошо. С Ласло Надя прожила как с мужем почти два месяца, а воспоминания о нем не будоражили тело совсем.
Ласло был как надежная крепость, за которой можно спрятаться. Но Милош — это огонь. Не дом, а пожар, не стены — а крылья. И от этого было страшно.
Потому что крепость дает защиту, а крылья могут сорвать с земли — и бросить в пропасть. Правильно сделала, что убежала подальше от этой пропасти — уж в который раз хвалила себя Надя.
Татьяна Алимова
Все части здесь⬇️⬇️⬇️
Рекомендую к прочтению ⬇️⬇️⬇️