Футболом Сермяга увлекался искренне с детства, рано начал выпивать с игроками старшего возраста и тренерами, и лет до двадцати его время от времени ставили на поле, а потом не хотели отпускать, так натурально выглядел он в казенной майке, трусиках и бутсах, хотя все знали, как он пьет.
Одно не устраивало его в игроках, с которыми он общался с удовольствием, прекрасно понимая, какую ревность провоцирует у собутыльников, полностью перешедших на литробол - абсолютно не западный вид этих людей.
В лучшем случае они походили на кого-нибудь из артистов советской эстрады, в худшем с его точки зрения - на человека толпы без штанов.
Он тщетно искал своего Рода Стюарта в командах, состоявших из борткевичей и вуячичей.
Когда, наконец, в одной из них, о чем он тут же с радостью мне сообщил, заливаясь своим неповторимым смехом, появился, как говорят в “Деле пёстрых”, именно тот экземпляр, который мне нужен.
Он потащил меня (слава б-гу без Азизяна) на ближайший матч, чтобы я своими глазами рассмотрел и оценил его находку.
Странно признаться, но я так и не запомнил ни имени ни фамилии этого спортсмена, потому что Сермяга с первого взгляда сам себе внушил, будто перед ним “харрисон”.
Как в одном детективе буржуа, не подозревающему о том, что он псих по наследству, мерещится в спящем бродяге его полный близнец.
Харрисон действительно имел бодрый вид и выглядел вполне фотогенично в черном карэ с усиками, после каждого удачного удара он оборачивался через плечо, лучезарно улыбаясь трибунам.
Я тут же, поддакивая Сермяге, стал прикидывать, сколько плакатов, пластинок и просто фотокарточек можно будет загнать под соусом этой мании, которая, это мне тоже было ясно, может прекратиться так же внезапно, как она началась.
Подливая масла в огонь своей новой страсти, Сермяга (без моей подсказки) самочинно назначил Джорджа Харрисона самым талантливым из “сольных битлов”.
Я и тут не перечил, заводя членораздельные и симпатичные песенки, удерживая зачарованного Сермягу от ознакомления с прочей нудятиной самого талантливого, но меланхоличного битла. Мы слушали Give Me Love или What Is Life. Благо обе они были в только что вышедшем сборнике хитов.
Параллельно Сермяга через тренеров и просто слоняющихся в околоспортивных кругах алкашей и геев, искал путей к личному знакомству с “харрисоном” в бутсах.
В конце концов оно состоялось - спортсмен оказался женатым и малопьющим, знающим себе цену молодым карьеристом, советской властью был доволен, о загранице отзывался сдержанно, хотя не раз уже побывал только в странах народной демократии, пластинок не привозил и не коллекционировал.
Всё это выглядело тревожно, однако Сермяга умудрился не рассориться с кумиром при первой встрече и сохранил знакомство.
Тем не менее, в воздухе уже закружились бесы дисквалификации и развенчания.
Я был дико доволен тем, что вовремя прикусив язык, не подсказал Сермяге, что его “харрисон”, подобно многим тогдашним брюнетам, на самом деле отчаянно копирует Мишу Боярского.
Такой откровенности он бы мне не простил, расценив её как предательство от зависти, а я непонятно зачем дорожил душевным спокойствием моего товарища. Узнав о существовании друг друга в первом классе, мы продолжали общаться до последних дней. Правда, я отставал от него на несколько даже не ящиков, а цистерн водяры, однако мы никогда не скандалили, не лезли на рожон, тем более, с кулаками. Даже в минуту его перехода в мир иной (ему стало плохо у Дворца Пионеров) я, как оказалось, проходил мимо улицей выше.
Развязка не заставила себя долго ждать.
После панихиды по одному из ветеранов городской спортивной жизни, Сермяга зазвал таки чуть захмелевшего “харрисона” к себе на хату (предки уехали в село, их дома не было) где принялся интенсивно спаивать с уже самому не совсем ясной целью, рассчитывая на выше упомянутую “откровенность”, которой на самом деле терпеть не мог, кроме ряда стереотипных эротических подробностей и без того известных наизусть каждому советскому школьнику.
Откровений оказалось кот наплакал. Во-первых женатый спортсмен был абсолютно без понятия кто такой Джордж Харрисон - какие битломаны в семьдесят шестом году?!
Из музыки предпочитал самое простое и наше. А когда Сермяга поставил ему что-то из “Джорджа”, захмелевший от сермягиных доз гость капризно велел выключить эту “***ню” и потребовал Антонова, который у Сермяги от съехавшего к тёще старшего брата, конечно, оставался, но не для такой программы он пригласил к себе в гости спортсмена...
Через три дня после разочарования, которым еще пахли отдельные вещи и посуда, Сермяга снова был прост и покладист, в ответ на мой простой вопрос, отвечал коротко , типа “разобрались и шут с ним”.
Остаток пластмассы и печатной продукции пришлось малыми порциями засаживать Сане Навозу - гитаристу с большим и безобразным будущим.
Но в конце концов ушло всё, что было отложено. Один портрет Навоз оставил себе и повесил в рамочке, купленной в салоне народных промыслов, остальное сплавил совсем диким клиентам из тех, что жили за железнодорожными путями.
Сермяга мог сглазить человека, даже если тот иностранец, богач и знаменитость. Харрисоном он перестал интересоваться совершенно. Подозреваю, что он его невзлюбил, а может и возненавидел. Что в свою очередь повлияло на здоровье, качество и настроение позднейших работ музыканта.
Когда при Горбатом по ЦТ стали показывать западных звезд, Сермягу страшно разозлили кадры с оживающей головой оленя в клипе I've Got My Mind Set on You - мой друг решил, что его посетила "белочка".