– Ты что несёшь, мать?! – взвилась Катя, хватаясь за спинку стула. – Какой ещё чужой? Я же тебе родная дочь!
– Не кричи на меня! – Нина Васильевна махнула рукой, даже не поднимая головы от газеты. – Сказала что сказала. А ты вообще кто такая, чтобы мне указывать?
– Мама, ты что творишь? – в комнату вбежал Олег, Катин муж. – Соседи уже стучат в стену!
– А пусть стучат, – буркнула старуха. – В своём доме что хочу, то и говорю.
Катя опустилась на диван, чувствуя, как подкашиваются ноги. Всё началось с пустяка – она попросила мать не выбрасывать остатки супа, хотела завтра разогреть. А в ответ услышала такое, что до сих пор не могла поверить.
– Мам, может, давление поднялось? – осторожно спросила Катя. – Таблетки принимала?
– При чём тут давление? – Нина Васильевна наконец оторвалась от газеты и посмотрела на дочь холодными глазами. – Ясно же сказала – чужая ты мне. И всегда была чужой.
Олег переглянулся с женой. За тридцать лет знакомства с тёщей он видел её в разных настроениях, но такого припадка ещё не было.
– Нина Васильевна, может, врача вызовем? – предложил он. – Что-то вы сегодня не в себе.
– Я в полном разуме! – вскипела старуха. – Надоело мне притворяться! Хватит уже играть в счастливую семейку!
Катя почувствовала, как перехватывает дыхание. В горле встал комок, а в голове крутилась одна мысль: неужели мама правда так думает? Неужели всю жизнь скрывала, что не любит её?
– Мама, ну что ты говоришь? – её голос дрожал. – Я же всегда была рядом. Ухаживала за тобой, когда болела. Помогала деньгами, продукты носила...
– Вот именно! – Нина Васильевна резко встала, газета упала на пол. – Всё из жалости делала! Думала, обязана мне! А зачем мне такая забота?
– Из жалости? – Катя не поверила своим ушам. – Да ты что, мама? Я тебя люблю!
– Не ври! – старуха подошла к окну и уставилась во двор. – Никто меня не любит. И ты тоже.
Олег тихонько взял жену за руку. Катя была бледная как полотно, дрожала.
– Пойдём на кухню, – шепнул он. – Дай ей успокоиться.
– Нет, – Катя встала. – Мама, объясни мне, что происходит. Почему ты так говоришь?
Нина Васильевна медленно повернулась. На лице была какая-то странная усмешка.
– А что тебе объяснять? Думаешь, я не знаю, как ты про меня говоришь? Старая, больная, в тягость всем стала?
– Я никогда такого не говорила!
– Да ладно! – старуха махнула рукой. – Слышала я вас с мужем. На кухне шептались, думали, не слышу. А у меня слух острый, между прочим.
Олег нахмурился. Он пытался вспомнить, о чём они могли говорить, что так расстроило тёщу.
– О чём мы говорили? – спросил он.
– А ты не помнишь? – Нина Васильевна прищурилась. – Про то, что меня в дом престарелых определить надо. Что я вам мешаю жить.
Катя ахнула. Действительно, месяц назад они с Олегом обсуждали эту тему. Но не потому, что хотели избавиться от матери, а потому что беспокоились за неё. Нина Васильевна стала часто забывать включенную плиту, могла не узнать соседку, с которой дружила десять лет.
– Мама, мы не хотели тебя никуда определять, – попыталась объяснить Катя. – Мы просто волновались...
– Не надо мне лапшу на уши вешать! – перебила старуха. – Я всё поняла! Устала я от вас, от вашей фальшивой заботы!
– Нина Васильевна, вы же понимаете, что мы вас любим, – вмешался Олег. – Катя от вас не отходила, когда вы болели. Ночами не спала.
– По обязанности! – отрезала старуха. – Потому что так положено! А настоящей любви я от неё не видела!
Катя почувствовала, что слёзы подступают к глазам. Как можно так говорить? Она всю жизнь старалась быть хорошей дочерью. Даже когда было трудно, даже когда собственные дети требовали внимания, она всегда находила время для матери.
– Мам, ну почему ты так? – голос её сорвался. – Что я тебе плохого сделала?
– А что хорошего? – старуха села обратно в кресло. – Живёшь своей жизнью, приходишь когда надо, дежурно спрашиваешь про здоровье. И думаешь, этого достаточно?
– Но я же каждый день звоню! Продукты покупаю, врачей вызываю!
– Формально всё делаешь! – Нина Васильевна покачала головой. – А душой где была? Когда ты последний раз просто так пришла, чаю со мной попила, поговорила по душам?
Катя задумалась. Действительно, последнее время их встречи сводились к решению бытовых вопросов. То лекарства купить, то справку в поликлинике получить, то что-то по дому починить.
– Мама, у меня же своя семья, работа...
– Вот именно! – перебила старуха. – У тебя есть всё, а у меня кто есть? Никого! Сижу одна в четырёх стенах, жду, когда дочка соизволит заглянуть!
– Так переезжай к нам! Сколько раз предлагали!
– Зачем мне это? Чтобы быть обузой? Чтобы внуки косо смотрели, а зять вздыхал?
Олег хотел что-то возразить, но Нина Васильевна не дала ему сказать.
– Думаешь, я не вижу? Когда приходишь, торопишься всё быстрее сделать и уйти. Как будто повинность отбываешь!
Катя села на диван и закрыла лицо руками. В словах матери была доля правды, и это было больнее всего. Она действительно часто спешила, думала о своих делах, пока сидела у матери.
– Я старалась помочь тебе во всём, – тихо сказала она.
– Помочь! – Нина Васильевна фыркнула. – А поговорить со мной как с живым человеком? Спросить, как дела, что на душе? Рассказать про свою жизнь?
– Я рассказываю...
– Что рассказываешь? Что на работе аврал, что Машка плохо учится, что денег не хватает. А про себя? Про то, что тебя волнует, радует, расстраивает?
Катя подняла голову. Мать смотрела на неё с каким-то отчаянием в глазах.
– Мне казалось, тебе неинтересно...
– Неинтересно? – старуха встала и подошла к дочери. – Да я каждую твою эмоцию чувствую! Вижу, когда ты расстроена, когда радуешься. Но ты со мной этим не делишься!
– Не хотела нагружать тебя своими проблемами.
– А зачем тогда матери нужны? – Нина Васильевна села рядом. – Только чтобы их кормили и лечили?
Повисла тишина. Олег стоял у окна, чувствуя себя лишним в этом разговоре. Женщины молчали, каждая думала о своём.
– Знаешь, что меня больше всего обижает? – вдруг сказала Нина Васильевна. – Ты меня не видишь. Для тебя я просто старая больная женщина, которую надо обслуживать.
– Это не так...
– Так! Когда ты последний раз спросила, о чём я думаю? Что меня беспокоит? Чего я хочу?
Катя пыталась вспомнить, но в памяти всплывали только бытовые разговоры.
– А чего ты хочешь, мама? – тихо спросила она.
Старуха усмехнулась.
– Поздно спрашиваешь. Надо было раньше интересоваться.
– Лучше поздно, чем никогда.
Нина Васильевна помолчала, глядя в окно.
– Хочу, чтобы меня любили не из жалости. Хочу быть нужной. Хочу, чтобы дочь приходила не потому, что так положено, а потому что соскучилась.
– Но я скучаю! – Катя взяла мать за руку. – Просто не умею это показывать.
– Не умеешь или не хочешь?
– Не умею. Меня ведь тоже никто этому не учил.
Нина Васильевна посмотрела на дочь внимательно.
– Что ты имеешь в виду?
– Помнишь, как ты меня воспитывала? – Катя вздохнула. – "Не реви", "не балуйся", "делом займись". А когда я пыталась обняться, ты говорила: "отстань, дела есть".
Старуха нахмурилась.
– Я же работала много, уставала...
– Я понимаю. Но я выросла, не умея выражать чувства. Думала, что и тебе это не нужно.
– Мне всегда было нужно, – тихо сказала Нина Васильевна. – Просто я тоже не умела об этом говорить.
Они сидели рядом, держась за руки. Олег осторожно подошёл и сел в кресло напротив.
– Значит, обе дуры, – усмехнулась Катя сквозь слёзы.
– Получается, что так.
– Мам, а что ты имела в виду, когда сказала "чужая"?
Нина Васильевна отвернулась.
– Глупости наговорила. Злость взяла.
– Нет, объясни. Это важно.
Старуха помолчала, а потом вздохнула.
– Иногда смотрю на тебя и думаю: неужели это моя дочь? Такая чужая стала, далёкая. Словно между нами стена выросла.
– Эту стену мы сами построили, – сказала Катя. – Я из-за неумения чувства показывать, ты из-за обиды.
– Наверное, да.
– А можно её разрушить?
Нина Васильевна повернулась к дочери.
– Не знаю. Попробовать можно.
Катя крепче сжала материнскую руку.
– Тогда давай попробуем. Только честно, без притворства.
– Без притворства, – согласилась старуха.
– Мам, а ты знаешь, что я каждый раз, когда к тебе иду, волнуюсь? Боюсь, что ты плохо себя чувствуешь, что что-то случится.
– Не знала.
– А ещё я боюсь, что делаю что-то не так. Что ты недовольна мной.
– Почему боишься?
– Потому что люблю тебя. И хочу, чтобы ты была счастлива.
Нина Васильевна помолчала.
– А я думала, что тебе всё равно. Что приходишь из чувства долга.
– Из любви прихожу. Просто не умею это показать.
– Научишься, – старуха погладила дочь по руке. – Мы обе научимся.
Олег наблюдал за этой сценой и думал о том, как часто люди мучают друг друга из-за неспособности сказать простые слова. Сколько обид можно было бы избежать, если бы все говорили то, что чувствуют.
– А теперь расскажи мне, что у тебя на душе, – попросила Нина Васильевна. – По-настоящему расскажи.
Катя задумалась.
– Знаешь, мам, мне иногда очень тяжело. Работа, дом, дети... И ещё страх постоянный, что с тобой что-то случится.
– Какой страх?
– Что останусь без тебя. Что не успею сказать что-то важное.
– Что важное?
– Что я тебя люблю. И что ты была хорошей матерью, несмотря на все наши недопонимания.
Нина Васильевна вытерла глаза платком.
– Спасибо, доченька. Мне это очень важно слышать.
– А теперь ты расскажи, что у тебя на душе.
Старуха помолчала, собираясь с мыслями.
– Мне одиноко, Катенька. Очень одиноко. И страшно, что так и умру никому не нужной.
– Ты нужна! Мне нужна, внукам нужна!
– А почему я этого не чувствую?
– Потому что мы плохо показываем. Но теперь будем показывать лучше.
– Обещаешь?
– Обещаю. А ты обещай не говорить больше, что я чужая.
– Обещаю. Ты самая родная у меня на свете.
Они обнялись, и Катя почувствовала, что мать дрожит.
– Мам, ты плачешь?
– От радости плачу. Давно мне так легко не было.
– И мне легко.
Олег тихонько встал и пошёл на кухню ставить чайник. Женщинам нужно было побыть вдвоём, поговорить ещё.
– Катя, а можно я тебя кое о чём попрошу? – сказала Нина Васильевна.
– Конечно.
– Приходи ко мне иногда просто так. Не по делам, а просто пообщаться. Чаю попить, поговорить.
– Буду приходить. Каждые выходные.
– И рассказывай мне про свою жизнь. Про работу, про детей, про то, что тебя волнует.
– Буду рассказывать. А ты мне про свою рассказывай.
– У меня какая жизнь? – махнула рукой старуха.
– Богатая жизнь. Столько всего пережила, столько знаешь. Мне интересно твоё мнение о многих вещах.
– Правда интересно?
– Очень. Я часто думаю, как бы ты поступила в той или иной ситуации.
– Тогда спрашивай. Буду советовать.
– Хорошо. А теперь обнимемся ещё раз?
Они снова обнялись, и Катя поняла, что впервые за много лет почувствовала настоящую близость с матерью. Не формальную, а душевную.
С кухни донёсся свист чайника. Олег заварил чай и принёс на подносе три чашки.
– Ну что, женщины, мирились? – улыбнулся он.
– Не мирились, а нашли друг друга, – ответила Нина Васильевна. – Правда, Катенька?
– Правда, мама. Наконец-то нашли.
Они пили чай и разговаривали до позднего вечера. О прошлом, о настоящем, о планах на будущее. И Катя думала о том, что иногда нужно услышать жестокие слова, чтобы понять простую истину: любовь требует не только заботы, но и внимания к душе человека.
А Нина Васильевна думала о том, что дочь не чужая. Наоборот, самая родная. Просто они обе забыли, как это – быть близкими людьми.