Кирик и Лионель приблизились к деревне Вердолин на закате дня. Долгий путь привёл их через тёмный бор к этой небольшой долине, укутанной зеленью, словно старинным покрывалом. Уже издалека путники заметили слабый дымок, вившийся над трубами изб, и услышали протяжный крик журавля, возвращавшегося к озеру на ночлег. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо медными и розовыми мазками, а деревня впереди казалась нереально тихой — как мираж, зависший между явью и сном.
Они остановились на пригорке у древнего дуба, откуда открывался вид на всю околицу. Под ногами простиралась тропинка, что лентой вилась вниз к первым хижинам. Кирик на мгновение задержал шаг, вглядываясь в картину перед ними. Ветви дуба шептали что-то невнятное на ветру, точно делились с пришельцами тайнами Вердолина.
Лионель бросил взгляд на друга: даже молчание Кирика сейчас казалось ему многозначительным. На мгновение Кирику самому почудилось, будто он уже бывал здесь прежде. Зелёная долина под золотым небом возникала перед внутренним взором словно из полузабытого сна, и сердце отозвалось странным чувством возвращения.
— Вот он, Вердолин, — тихо произнёс Кирик, наконец нарушив молчание. Его голос прозвучал мягко, почти благоговейно, будто он приветствовал старого знакомого.
Лионель улыбнулся краешками губ.
— Ты говоришь о нём, словно о живом существе, — заметил он негромко, тоже перейдя на шёпот, сам не понимая почему. Казалось, тишина вокруг не терпела громких слов.
Кирик провёл ладонью по шершавой коре дуба, под которым они стояли. Дерево было таким старым, что, по мысли Кирика, могло помнить основание деревни. Вокруг ствола пролегали сплетения корней, похожие на морщинистые руки, держащие землю. Где-то в ветвях прокричала ворона, нарушив безмолвие — и смолкла, будто и сама прислушиваясь к тому, как ветер гуляет по долине.
— Возможно, Вердолин и есть живое существо, — наконец отозвался Кирик на замечание Лионеля. — У каждого места есть свой дух. Разве ты не чувствуешь?
Лионель ничего не ответил, но на миг тоже приложил ладонь к стволу дуба, подражая другу. Кора оказалась тёплой на ощупь, нагретой за день солнцем, и, прикоснувшись к ней, Лионель ощутил слабую вибрацию — или это ему просто показалось? Он нахмурился, но не отдёрнул руку. Вечерние сумерки уже сгущались, и пора было спускаться в деревню.
Путники продолжили путь, оставив древнее дерево позади. Кирику даже почудилось, будто, минуя дуб, они переступают невидимый порог — грань между суетой большого мира и тихим царством Вердолина.
Тропа под их ногами мягко пружинила от опавшей хвои и мха. Кое-где вдоль дороги росли высокие папоротники, касаясь их плащей своими кружевными листьями, словно стараясь удержать. Из глубины леса слышалось постукивание дятла — размеренное, как старинные часы, отмеряющие последние минуты дня. Когда Кирик и Лионель подошли к первым домам, солнце уже наполовину скрылось за дальним холмом. Тишина окутала деревню, только издалека доносилось блеяние коз и плеск воды — должно быть, кто-то набирал колодезную воду перед ночью.
Путники заметили, что дома в Вердолине были невысокие, бревенчатые, крытые тёмной черепицей или соломой. Стены многих изб засерели от времени, а крыши покрывались тёмно-зелёным мхом. Казалось, будто лес плавно перешёл в деревню, опутав её своими травами и лишайниками. У заборов цвели кусты шиповника и сирени, наполняя воздух сладковатым ароматом. Этот аромат смешивался с запахом дымка из печных труб и влажной земли после недавнего дождя. Лионель глубоко вдохнул, наслаждаясь прохладным свежим воздухом, и тихо сказал:
— После дорожной пыли этот воздух просто чудо.
Кирик кивнул. Ему самому казалось, что с каждым вдохом он впускает в себя часть духа этой долины — и оттого на душе становилось спокойно и светло. Во дворе одного из домов мелькнула фигура — старик в холщовой рубахе, подпоясанной верёвкой, закрывал ставни на окне. Увидев незнакомцев, он остановился и некоторое время разглядывал их из-под руки, прикрыв глаза от последних лучей солнца. Кирик первым поднял руку в приветствии:
— Добрый вечер!
Старик кивнул настороженно, но всё же ответил:
— И вам доброго... Издалека путь держите?
— Верно, — отозвался Лионель, подходя ближе. — Мы странники, ищем пристанище на ночь. Не подскажете ли, где в вашей деревне можно остановиться?
Старик прищурился, разглядывая путников с головы до ног. Видно было, что незваные гости — редкость в Вердолине. Несколько мгновений он молчал, а потом медленно кивнул:
— Постоялого двора у нас нет, маленькая деревня. Но можете спроситься к Агате, что на другой улице, дом с резными ставнями. Она иногда принимает путников за скромную плату... Если пожелает принять.
В голосе его прозвучала нотка сомнения или предупреждения, но Кирик всё же улыбнулся обнадеживающе:
— Благодарим. Мы не останемся в долгу. Скажите, как нам найти дом Агаты?
— Прямо пойдёте, минуете колодец на площади, а там налево. Дом её узнаете — ставни синие, с узором ветвей.
Лионель поблагодарил старика, а Кирик добавил:
— Мир вашему дому.
Старик только махнул рукой, давая понять, что разговор окончен, и скрылся за забором. Друзья двинулись дальше по узкой улочке, вымощенной крупным булыжником местного камня. Под их шагами камни глухо отдавались эхом, словно кто-то невидимый шёл следом. Кирик оглянулся на лес, откуда они пришли: сумеречные тени уже сомкнулись между стволов, и деревья сливались в сплошную тёмную стену.
Над деревней медленно зажигались первые звёзды, робкие на фоне ещё светлого неба. Центральная часть Вердолина оказалась крошечной площадью, заросшей травой. Посреди неё виднелся старый колодец с деревянным журавлем — почерневшим от времени рычагом, на который когда-то опиралось коромысло. Сейчас верёвка свисала, и бадья покачивалась над тёмным провалом колодца. Возле колодца никто не стоял, но Кирик заметил ведро воды на земле — возможно, кто-то недавно тут был и поспешил домой.
На краю площади виднелась крохотная часовенка с покосившимся крестом, а рядом — раскидистая ива, ветви которой склонялись почти до земли, как будто хотели укрыть площадь своим покровом. Ветви её не колыхались — не было ни малейшего ветерка, словно сам воздух застыл в безмолвии над притихшей деревней.
— Странно тихо, — прошептал Лионель, остановившись на мгновение посреди площади.
И действительно, вокруг не было почти ни звука: стих даже ветер. Лишь далёкий плеск воды в бочке да редкие крики птиц нарушали тишину. В этой тишине сердце Кирика застучало громче, и он вдруг ощутил, что тишина эта — не пустота, а наполненность. Будто сама земля Вердолина слушала их дыхание и шаги.
— Пойдём, — мягко позвал Кирик, кивая в сторону переулка слева, как им объяснил старик.
Друзья свернули туда. Узкая улочка едва различима была в сумерках — её очертания терялись среди травы, пробившейся между плит. Дома здесь стояли чуть дальше друг от друга, за низкими плетнями виднелись огороды. В одном дворе они заметили женщину, собирающую разбросанное бельё с верёвки — ночь близилась, и роса могла намочить ткань.
Женщина взглянула на путников, но ничего не сказала и скрылась в доме, захлопнув дверь. Не то чтобы она боялась их — скорее, спешила закончить дела до темноты, как и все здесь. Наконец, впереди показался дом с синими ставнями и узором ветвей на них. Ставни сейчас были открыты, и в окошке тускло светился огонь свечи или лучины. Кирик и Лионель переглянулись: похоже, им повезло — хозяйка дома ещё не легла спать. Они подошли к калитке. Лионель постучал:
— Хозяйка Агата, простите за поздний визит... — начал он негромко, не желая тревожить лишний раз.
Дверь скрипнула, и на пороге возникла невысокая, сухонькая женщина лет шестидесяти, с платком на голове. Её лицо было изрезано морщинами, как высохшее яблоко, но в глазах светился любопытный прищур.
— Что стучишь, добрый человек? — отозвалась она голосом хоть и старческим, но крепким. — Кто такие будете?
— Мы путники, госпожа Агата, — сказал Кирик, почтительно поклонившись. — Искали ночлег в вашей прекрасной деревне и нам сказали, будто вы могли бы нас приютить.
Агата перевела взгляд с одного на другого, прищурившись чуть сильнее. Оценивала, пытаясь понять, заслуживают ли доверия.
— Заходите, раз пришли, — наконец кивнула она, отходя в сторону, приглашая гостей в сени.
Кирик и Лионель вошли во двор и затем в дом. В сенях пахло травами — пучки высушенных растений висели под потолком: чабрец, ромашка, зверобой. Этот аромат сразу окунул их в ощущение уюта и спокойствия. Агата провела путников в горницу — небольшую чистую комнату. В центре стоял дубовый стол, на нём лампа мерцала живым огоньком. В углу алел жаром раскалённый самовар, из носика которого лениво вился пар, пахнущий смолистым кипреем.
— Проходите, гости дорогие, — сказала Агата, жестом предлагая сесть на лавки вдоль стен. — Вижу, устали с дороги. Чайку хотите аль супца горячего?
Лионель с благодарностью опустился на лавку. Ему явно не терпелось отдохнуть, плечи его сутулились от усталости.
— Чаю бы — отозвался он почтительно, — если не трудно.
Кирик сел рядом и добавил:
— Ваше гостеприимство для нас — настоящее спасение.
Агата лишь махнула рукой, мол, пустяки, и занялась самоваром. Она ловко сняла его с углей, долила кипятка в заварной чайник и уже через пару минут ставила перед гостями большие расписные чашки с душистым чаем. Кирик обхватил ладонями тёплую чашку, чувствуя, как приятное тепло разливается по пальцам. Лионель уже сделал несколько глотков и блаженно прикрыл глаза. Вкус был не привычный городской, а дикий, травяной, с горчинкой полыни и сладостью сушёных ягод.
— Добрый чай, — похвалил он искренне, вдохнув аромат. — И будто сил прибавляет.
— Угу, трава особая, — загадочно усмехнулась Агата. — Местная. Тут у нас в лесах много чего растёт эдакого, что в других местах не сыскать.
Она присела на табурет напротив путников, поправляя платок на голове. Её взгляд не прекращал испытующе изучать гостей, хоть улыбка смягчала черты лица.
— Давненько у нас чужаков не было, — заговорила старуха после паузы. — Не каждому сюда дорога. Иные и проходили мимо — да, бывало, даже деревню не замечали.
— Как же можно не заметить? — удивился Лионель. — Деревня ведь как на ладони, стоит только из леса выйти.
Агата прищурилась ещё сильней, глаза её блеснули каким-то хитрым огоньком.
— Для кого как, милок. Кому надобно — тот найдёт Вердолин, а кому нет — так мимо проскочит, будто и нет его вовсе.
Кирик внимательно слушал и чувствовал, как от слов Агаты у него по спине пробежали мурашки. Он вспомнил, как ещё вчера на распутье у старого указателя они с Лионелем долго гадали, по какой тропе идти. Указатель был облупившийся, названия стёрлись, и лишь интуиция привела их на верную дорогу. Тогда Кирик ещё пошутил, что «нас сам лес ведёт». Теперь же слова хозяйки словно подтверждали эту мысль. Он невольно подумал, что, возможно, в той шутке крылась правда.
Лионель, не заметив настроения друга, только отхлебнул ещё чаю и спросил невинно:
— Но почему чужие редко бывают здесь? У вас же прекрасные места, природа...
— Природа, — кивнула старуха. — Места, оно конечно, красивые. Да людям нынче всё некогда и невдомёк. Вердолин — он от дорог больших далеко, а от суеты людской ещё дальше. Мы тут живём себе тихо, как трава растёт. Кто про нас вспомнит?
Последние слова она произнесла с тихой грустью, но потом улыбнулась:
— Может, оно и к лучшему. Тише едешь — дальше будешь, как говорится. Глядишь, и беды минуют стороной.
В горнице повисло молчание. Кирик осматривался, отмечая про себя детали жилища. На стене над полкой висела старинная икона, перед ней теплилась крохотная лампадка, отбрасывающая дрожащие блики. Рядом с иконой — пучки сухих трав и пёстрые лоскутки, будто обереги или просто украшение.
На другом конце комнаты висела на гвозде резная деревянная маска — видимо, какой-то обрядовый предмет или память о предках. В углу стоял тканый ковёр с изображением лесных зверей и птиц, тонкой ручной работы. Всё вокруг дышало стариной и бережным отношением к традициям. Лионель тоже огляделся и, заметив маску, не удержался от вопроса:
— Это у вас что за маска такая, хозяйка? На лесного духа похожа?
Агата проследила за его взглядом и хмыкнула.
— Маска как маска, — уклончиво ответила она. — Осталась от дедов-прадедов. Говорят, раньше в здешних краях водились лесовики да другие духи. Наши предки у леса разрешения просили, когда избу ставили или дерево рубили, вот и делали такие маски да плясали с ними в особые дни.
— А теперь? — спросил Кирик вполголоса. — Теперь лесовики не водятся?
Он спрашивал скорее из учтивости, понимая, что, вероятно, старуха отвечает образно. Однако Агата взглянула на него пристально.
— Кто ж их знает, родимый... Может, и водятся, только людям не показываются. А может, люди разучились видеть.
Кирик ощутил, как слова старухи, простые по смыслу, ложатся в душу неспокойным отголоском. Он вспомнил, как ещё утром ему почудилось, будто кто-то наблюдает за ними в лесу. Тогда он списал это на воображение, на игру света между стволами. Но сейчас, сидя в уютной горнице, он снова почувствовал тот же взгляд — нежный и нестрашный, но пристальный, словно сама природа окидывала гостей пытливым взором. Лионель же, напротив, воспринял слова Агаты скорее как байку. Он улыбнулся, поставив опустевшую чашку на стол.
— В любом случае, духи или нет, а место у вас чудесное, — сказал он, сменяя тему, чтобы не погружаться в излишне серьёзные разговоры. — Тишина, красота... Городскому человеку и не снилось.
— То верно, — кивнула старуха, собирая чашки. — Только всякая тишина по-своему говорит. Вы вот отдохните, чай пейте, а я вам постелю в светёлке, что рядом, чтобы ночь спокойно скоротать.
Гости хотели было возразить, помочь с постелью, но Агата строго махнула рукой, не позволяя лишней суеты в своём доме. Она ушла в соседнюю маленькую комнатку, а Кирик и Лионель остались одни на некоторое время. Лионель тихо вздохнул и посмотрел на друга:
— Какие странные слова, правда? Будто мы не просто в деревню зашли, а в иной мир попали.
Кирик полуулыбнулся:
— Я как раз об этом думал. Всё тут какое-то... особенное. Как сон наяву.
— Ты улавливаешь что-то, чего я не чувствую, верно? — прямо спросил Лионель, всматриваясь в задумчивое лицо Кирика.
Кирик не сразу ответил. Он действительно ощущал вокруг невидимое присутствие, но не мог найти слов, чтобы описать. Наконец, он сказал:
— Помнишь, ты говорил, что я отношусь к Вердолину, как к живому существу? Думаю, теперь я понимаю, почему. У этого места есть своя душа. Едва уловимая, но явная.
Лионель хмыкнул, но не насмешливо — скорее с теплотой:
— Тебе виднее, друг. Ты всегда был более чутким к таким вещам. А я, признаюсь, сейчас думаю лишь о мягкой постели.
— Ничего, отдохнёшь — и, может, тоже почувствуешь, — ответил Кирик добродушно.
Вернулась Агата с ворохом домотканых одеял и подушек. Она проворно постелила две широкие лавки, застелив их чистыми простынями и расстелив одеяла. Подушки взбила так, что они выглядели пухлыми и манящими.
— Вот, милые, укладывайтесь, — сказала она, выпрямившись. — Ночь нынче тёплая, окно я вам приоткрыла — воздух свежий, спать сладко будете. Если что понадобится — меня окликнете, я во второй половине избы.
— Благодарим, матушка Агата, — сказал Лионель с искренней благодарностью. — Дай вам бог здоровья за ваш приём.
Кирик тоже тепло улыбнулся старухе:
— Спасибо вам. Пусть эта ночь будет мирной для всех нас.
Агата кивнула, принимая добрые слова, и вышла, прикрыв за собой дверь. В горнице стало тихо. Лишь пламя лампы покачивалось, да у окна раздавался стрёкот кузнечика да лёгкий шёпот ветра в саду. Друзья устало переглянулись. Лионель чуть помассировал плечо — сказывалась усталость от долгого пути.
— Пожалуй, я сразу усну, как лягу, — признался он тихо, снимая дорожный плащ.
— Ты ложись, — кивнул Кирик. — Я же ещё немного посижу... подышу воздухом.
Лионель уже и не удивился — знал привычку Кирика каждое новое место прочувствовать душой.
— Смотри только, не засидись, — улыбнулся он, укладываясь на свою лавку и накрываясь одеялом. — Утром нам дальше в путь.
— Конечно, — ответил Кирик.
Лионель практически сразу затих, провалившись в сон — дыхание его выровнялось, и в сумраке комнаты Кирик слышал ровный, спокойный вдох и выдох друга. Кирик же подошёл к окну, опираясь локтями на подоконник.
Агата оставила ставню приоткрытой: снаружи в комнату заглядывала ночь. Была она тёмная, безлунная — тонкий серп луны ушёл за облако. Но звёзды мерцали во всю небесную ширь. Бесчисленные, холодные, они выглядывали меж редких перистых облаков, точно любопытные глаза. Кирик устремил взгляд в небосвод: среди известных созвездий он искал знакомые ориентиры, но сейчас звёзды казались ему иными, более близкими и крупными.
Возможно, воздух здесь чище, подумал он, и поэтому звёзды сияют так ярко. Или же... или дело в самом этом месте? Его сердце снова замерло в трепетном ощущении присутствия чего-то великого и непостижимого. Как в детстве, когда смотришь на Млечный Путь и чувствуешь одновременно свою малость и причастность ко Вселенной.
Кирик тихо вздохнул. Ветерок шевельнул занавеску, принёс запах ночных цветов и сырой травы. Откуда-то издалека донёсся звон колокольчика — может, корова в хлеву пошевелилась, или кто-то подвесил колокольчик на калитку. Звук был мелодичный и короткий, растворился и снова вернул тишину.
Вдруг Кирик заметил движение на небосводе: одна из звёзд сорвалась и прочертила небесный купол ярким росчерком. На мгновение серебристый след озарил кромку далёкого леса призрачным светом, а затем растаял в темноте. Он невольно улыбнулся — в таких случаях принято загадывать желание.
Но желание его уже сбылось: они добрались до этой тихой гавани после долгих скитаний. Что ещё просить у неба? Разве что — понимания, разгадки тех ощущений, что волновали его душу. Он оторвался от окна и вышел из горницы на цыпочках, стараясь не разбудить Лионеля. Вышел наружу: дверь скрипнула, но сонный Лионель всё равно не шевельнулся.
Ночь встретила Кирика объятиями свежести. Во дворе Агаты росли яблони, и белесый свет звёзд скользил по их листьям, по траве, по изгороди. Всё вокруг было тихо, лишь стрекозы да кузнечики переговаривались в траве. Кирик прошёл к калитке и вышел на улицу. Ему не спалось — слишком много впечатлений принёс этот день. Да и странное чувство не покидало его: казалось, что именно сейчас, в эту ночь, Вердолин готов приоткрыть перед ним свою душу. Нужно только вслушаться и всмотреться.
Он медленно пошёл по улице, стараясь запомнить каждый образ: вот чёрные контуры крыш сливаются с тьмой неба, вот дальний силуэт колодца намечается чуть светлее, а вон там, в конце улицы, светится ещё одно окошко — значит, кто-то не спит. Интересно, что держит этих людей на ногах в такой час? Мысли или заботы?
Пройдя к площади, Кирик вновь очутился у колодца. Подойдя ближе, он провёл рукой по холодному бревну сруба, заглянул в чёрную воду на дне. В отражении колодезного круга мерцали звёзды, дрожали от лёгкой ряби. Кирик присел на скамейку у колодца, которую заприметил краем глаза. С этой скамьи открывался вид на часовенку и склонённую над ней иву.
В ночи часовня казалась ещё меньше — крошечный домик Божий, оставленный в покое всеми прихожанами. Но неожиданно Кирик заметил слабый отблеск света внутри. Приглядевшись, он понял: да, внутри часовни горит свеча, едва-едва, точкой света. Он не знал, кто мог быть сейчас там: возможно, батюшка или какая-нибудь набожная старушка. Но, скорее всего, свеча оставлена как молитва о защите — негласный страж деревни.
Кирик подумал о том, что даже если жители и говорят о духах леса, о природе, вера в высшую силу им не чужда. Всё переплетено: лесные тайны и небесная благодать — здесь, в Вердолине, одно другому не мешает, а скорее дополняет.
Кирик сидел, чувствуя, как тихо и ровно течёт время. Сколько он так просидел — минут десять или тридцать — он не знал. Мысли его блуждали свободно. В какой-то миг ему почудилось, что прямо перед ним, на площади, промелькнула тень. Он вскинул голову: никого. Только ветви ивы чуть покачнулись, словно кто-то прошёл сквозь них, тронул ненароком.
Кирик внимательно вгляделся в темноту. Сердце его забилось чаще. Неужто всё-таки кто-то есть, прячется во мраке? Или это игра воображения, разыгравшегося от всех этих разговоров? Вдруг совсем рядом послышался тихий смех — или плач? Звук был столь же тих, сколь и короток. Кирик поднялся со скамьи, стараясь понять, откуда он. Показалось, что где-то между домами, в переулке. Он сделал пару шагов к тому месту, но неуверенно. Звать было некого, да и нужно ли — мало ли ночные звуки.
Но стоило ему приблизиться к тому переулку, как новый звук приковал его внимание: нежная мелодия, едва различимая, будто кто-то тихонько напевал колыбельную. Кирик напряг слух. Да, мелодия шла со стороны дома Агаты, но дальше, за ним — там, кажется, начинался луг или поле. Песня звучала протяжно и ласково, слова были неразличимы, словно вовсе и не слова, а одно сплошное мерное покачивание звука. Убаюкивающая, тягучая, эта мелодия сама напоминала сон.
Кирик осторожно пошёл на этот зовущий звук, стараясь ступать бесшумно. Душа его трепетала: он не знал, что найдёт. Может быть, просто местная мать поёт ребёнку? Но чей тогда смех или плач он слышал минутой раньше?
За домом Агаты действительно оказался негромкий спуск к небольшому лугу. В лунном свете Кирик различил травы по пояс высотой, которые легонько колыхал ветер. Звук шёл оттуда, из глубины трав. Кирик остановился у плетня, которым кончалась деревня, и не решался идти дальше. Песня стихла. Лишь кузнечики стрекотали всё ту же вечную песню ночи.
Он стоял, всматриваясь в колышущееся море трав. Глаза его постепенно привыкали к темноте. И тут он различил вдали, шагах в двадцати от себя, какую-то фигуру. Тёмная, невысокая — словно человек сидел или склонился над землёй. Кирик напряг зрение. Фигура шевельнулась, медленно выпрямилась...
Это была женщина, судя по очертаниям платья и длинным волосам, которые отражали слабый свет звёзд. Она стояла к Кирику боком и смотрела куда-то ввысь. В руках её что-то блеснуло — возможно, чаша или кувшин. Кирик замер, боясь спугнуть видение. Кто бы это ни был — явь или дух, он чувствовал, что становится свидетелем чего-то сокровенного.
Женщина подняла руки к небу, и тихий напев вновь донёсся до слуха Кирика. Теперь он понял, что это за мелодия: не колыбельная, а древняя молитва или заклинание, обращённое к звёздам. Слова различить он не мог, но сама песня проникала прямо в сердце, в своей простоте и искренности. Он стоял, затаив дыхание. Женщина медленно прошествовала по лугу, касаясь рукой верхушек трав, и казалось, что следы её светятся слабым серебром — быть может, просто росинки вспыхивали в свете звёзд под её шагами.
Дойдя до небольшого камня посреди травы, она остановилась и низко поклонилась, словно приветствуя невидимое присутствие. Кирик чувствовал: вот оно, чудо на пороге яви. Он не смел двинуться ни вперёд, ни назад, боясь нарушить ход таинства. Сердце его колотилось от волнения и благоговения.
Вдруг женщина обернулась в сторону деревни. Кирик отпрянул в тень забора, но понимал — если это существо не простое, его не скрыть так легко. Однако глаза их не встретились: она смотрела чуть выше, возможно, на звезду над его плечом или просто всматривалась в ночную тень. Лицо её по-прежнему скрывала темнота. Несколько мгновений тишины — и снова тихий смех-плач коснулся слуха Кирика.
Теперь он понял: это был не земной звук, а часть ночи, отражение его собственного изумления, быть может. Женщина сделала шаг назад, ещё раз подняла руки к небу, и вдруг ветер сорвался, сильнее прежнего, пронесясь над полем. Травы зашумели, ветви деревьев в саду захлопали листами. Кирик прикрыл лицо рукой от внезапного порыва.
Когда опустил руку — на лугу уже никого не было. Только травы всё ещё покачивались, словно кто-то прошёл сквозь них. Долго он стоял неподвижно, осмысливая увиденное. То ли сон, то ли явь — он не был уверен. Но одно знал точно: в эту ночь он прикоснулся к тайне. Возможно, к самой душе Вердолина, о которой говорил ранее. Может, лесные духи действительно берегут этот уголок мира, и он только что видел одну из них... А может, просто встречную путницу, решившую помолиться звёздам? Как бы то ни было, сердце его наполнилось тихой радостью и волнением.
Кирик тихо поблагодарил про себя ночь за этот дар — будь он реальным или сотканным из грёз. Затем он развернулся и медленно пошёл обратно к дому Агаты. Возвращаясь, он заметил, что та свеча в часовне погасла — либо догорела, либо кто-то её задул. Площадь снова погрузилась во тьму. Кирик осторожно вернулся в дом, закрыв за собой дверь.
В горнице было по-прежнему тепло от самовара и пахло травами. Лионель на лавке спал беспокойно — во сне он что-то бормотал и нахмурился, должно быть, видел сновидение. Кирик присел рядом, чуть коснулся плеча друга, чтоб успокоить. Лионель вздохнул и затих, черты лица его разгладились. Кирик лёг на свою лавку и устало прикрыл глаза.
Перед внутренним взором всё ещё стояли образы прошедшего дня и странной ночи: серебристые росы, огонёк звезды, женская фигура среди поля. Он думал о том, расскажет ли утром Лионелю об увиденном. Поверит ли друг? И не был ли это просто сон наяву? Но сейчас Кирик уже не стремился находить разумное объяснение.
Он ощущал глубокой интуицией: впереди их ждёт нечто необыкновенное. Вердолин принял их и приоткрыл завесу тайны, но настоящее чудо — ещё впереди. С этими мыслями он провалился в неглубокий сон, где шёпот ветра сливался с далёкими звёздными голосами, наполняя его сознание смутными образами и предчувствием близкого чуда. Ночь в Вердолине шла своим чередом, и казалось, сама судьба затаила дыхание в ожидании грядущего утра.