Часть 1. Откровение после роддома
Когда рождается второй ребёнок, кажется, что счастья в доме становится ровно в два раза больше. Так думала и я, Мария. Перепеленав Настю, я прислонялась к стене, слушая, как Саша, наш старший сын, чего-то напевает в соседней комнате. А через кухонное окно тянуло весной: шепот дождя по стеклу, дрожащий свет фонаря. Сергей задерживался всё чаще, и я списывала всё на усталость и заботы о хлебе насущном. В конце концов, у нас же теперь двое - вроде бы, всё понятно.
В тот вечер он пришёл не как обычно. Не поздоровался, не усмехнулся в усы, не бросил привычного: "Жена, я дома". Молча прошёл мимо, мимолётно глянув на меня мимо плеча. Снял пиджак так медленно, словно не домой вернулся. Я почувствовала, что-то не то.
Я привычно разогревала ему ужин, хотя сама от усталости уже почти не чувствовала вкуса жизни, не то что еды.
— Серёжа, — осторожно спросила я, — что-то случилось?
Он медлил уже неделю, но я прощала: больше работы стало да и ладно, главное, что дома со мной и детьми.
Но вместо ответа он присел за стол, сжал руки, уткнулся лбом в кулаки. Такого я не видела... Никогда. Даже на похоронах матери он выглядел сдержаннее. А теперь дрожит, как подросток на экзамене.
Я, как могла, взяла себя в руки. Переложила ложку, поправила тарелку. Ждала, хотя внутри уже всё сжималось.
Он ворошит пальцами волосы, поднимает на меня злые, остекленевшие глаза. Меня пронзает холод:
— Я виноват перед тобой. И перед детьми... У меня... есть другая женщина, Лариса. И она тоже не так давно родила от меня ребенка.
Такое не произносят даже врагам, но он произнёс. Так, буднично, обыденно. У меня в голове сразу затрещала плёнка: "Это не твоя жизнь, это не твоя семья. Ты сейчас проснёшься и конец этому кошмару".
А он вдруг встаёт, бросается ко мне, хватает за руки. Его глаза мокрые, детские, растерянные. Только я не ребенок. Я мать. Жена.
— Прости, Маша. Ты не представляешь, как я себя ненавижу... Я не смогу бросить наших детей. Но и того малыша не смогу. Прошу тебя, не говори Саше и Насте... Дети не должны знать. Ради семьи. Ради всего, что было... Не бросай меня.
В этот момент всё во мне замерло, как лужа на морозе. Просто глотала воздух и не могла найти слов.
— Серёжа... — шепчу еле слышно, — как теперь жить?
Он прижимается к моим рукам, целует твои пальцы. Говорит всё подряд: "Я тебя люблю, я не уйду, помоги мне". И слезы, и клятвы, и "в последний раз".
Одеяло ночи окутывает нас двоих и обжигает. Из комнаты доносится тихий голосок Саши: "Мам, а можно пить?". Я вытираю слёзы лицом в рукав, встаю. Робот, автомат. Надо. Должна. Я мать. Мне надо идти.
Он не перестаёт умолять.
— Только не говори Сашке.
— Не скажу, Серёжа, не скажу, - я не могла поверить во все, что сейчас со мной происходит.
В ту ночь я впервые подумала - это не семья. Это руины. Надо выживать. Сохранять только ради малышей, ради себя самой. Ради того, чтобы утром встать и не сойти с ума.
Часть 2. Жизнь на две семьи
С тех пор всё закрутилось, как в воронке. Будто бы и осталась я женой и в то же время нет… Руки мои были по локоть в стирке и кашах, сердце в пеленках и заботах. А мысли… те куда-то уползали постоянно, возвращаясь к одной и той же картине: кто она? Какая? И как он собирается жить на две семьи?
Сергей теперь по вечерам приходил усталый и чужой. Уже не спрашивал, как у меня дела, не звал прогуляться вечером по аллее. Разве что вместо этого приносил Саше новую машинку или Насте зефир, будто взятку. Я делала вид, что всё нормально. Надевала своё скучное, домашнее лицо: мол, у нас, мужчин, заботы, а у женщин - терпение.
Только вот старший сын всё видел. Иногда, когда Сергей задерживался на «работе», Саша подходил ко мне, присаживался на кровать:
— Мам, а почему папа теперь всегда на работе? — его огромные, недетские, синие глаза просили правды, просили тепла.
Я выдавливала улыбку:
— Потому что надо много работать, чтобы тебе машинки покупать, Сашенька… Папа устаёт, но он любит тебя.
Ради детей я держалась как могла. Ночами я всё чаще вскакивала, думала о том ребёнке, который где-то растет совсем маленький как и моя дочь. Как он выглядит? Умеет ли смеяться наш Сергей в том доме или тоже только вздыхает?
С Сергеем мы почти не разговаривали. Обсуждали только что купить, когда свекровь заберёт детей, когда нужно оплатить свет. В остальном тишина. И та стена, выросшая в ту ночь, вросла корнями в каждый день.
Были вечера, когда я всё-таки не выдерживала.
— Серёжа… Ты совсем с нами время не проводишь, для тебя важнее мы или другая семья? — спросила я однажды, стоя возле его кровати.
Он не сразу ответил. Смотрел на меня из темноты. Глаза мутные, красные, усталые, как у собаки, которую долго били и никто не гладил.
— Я запутался, Маша… Прости. Я люблю тебя. И детей люблю. Но и там я нужен, всё во мне разрывается…
Я кивнула. Хотя внутри все рвалась на части…
В такие ночи я укачивала Настю, гладя по волосикам. Вдыхала запах младенца словно дышала смыслом. Только не сойти с ума… Держаться ради них.
Однажды, когда Сергей задержался уже третью ночь подряд и даже не позвонил, я не выдержала и пошла на балкон подышать свежим воздухом. Там, на столике, хранился его блокнот, иногда он туда набрасывал расходы и планы. Вдруг рядом затрещал его запасной второй телефон, пришла смс. Я схватила его машинально и только взглянула на экран…
«Серёж, нам нужно срочно поговорить. Мария должна знать. Я не могу так больше. - Л.»
Перехватило дыхание. Я перечитала трижды.
"Мария должна знать?"
Я машинально прижала телефон к груди, как будто это могло хоть что-то объяснить.
Часть 3. Знакомство с Ларисой
Утро пахнет кашей и молоком. Настя ворковала в кроватке, Саша пережёвывал кусок хлеба задумчиво, как дед. Я собирала детские вещи в дорогу, потому что Сергей обещал заскочить и отвезти нас к бабушке. Сам обещал, но, конечно, не приехал. Телефон молчит. Саша ждал его у окна: «Папа придёт? Папа машину покажет?»
— Придёт, родной. Чуть позже… — соврала я, а у самой внутри — ком, который не проглотить ни чаем, ни временем.
Раздался какой-то неловкий звонок в дверь. Будто не в свою квартиру звонил человек. По спине мурашки я ведь никого чужого не жду.
Я открыла и увидела Ларису, я почему-то сразу поняла кто это. Молодая, стоит неуверенно, руки сжаты в кулаки, рывком поправляет сумку на плече.
— Здравствуйте, — выдохнула она тихо, едва слышно, но с отчаянием, как те, кто звонит в чужую дверь и сам себе не верит. Говорит с натянутой вежливостью, но сквозь неё прорывается боль.
Я смотрела на неё без злобы, без любопытства. Казалось, что вот такой человек мог бы быть мне подругой, если б не обстоятельства.
Лариса чуть улыбнулась, скорее, в оправдание, чем по-настоящему, и нерешительно сказала:
— Я… не знаю, имею ли право вообще вас беспокоить. Просто… я не могла иначе.
Она смотрела на меня искоса, избегая встретиться глазами.
— Я случайно узнала ваш адрес, увидела его у Сергея — честно, он ничего не говорил. Только… я просто хотела узнать какая вы его жена. Простите меня, если вторгаюсь, — внезапно срывается и заторопилась, будто боится, что я хлопну дверью ей в лицо.
Напряжение росло в воздухе, словно ком в горле, который не сдвинуть ни словом, ни глотком воды.
— Что вы хотите? — спросила я, будто сама себя утешая. — Посмотреть на меня? Зачем?
Лариса наконец подняла глаза. В них - боль, тревога, страх и ещё что-то нежное, материнское.
— Просто… мне очень жаль, что так вышло. Что нам приходится делить… одного мужчину, — она сказала это медленно, будто признавалась в самом страшном, — и это, вот, совсем не радость, не борьба и не игра. Я не собиралась никого уводить. Просто так сложилось. Хотела, наверное, сказать - мне, правда, жаль.
Слова тянулись, как узелки на нитке.
Я вдруг почувствовала острую жалость к себе прежде всего, но и к ней тоже. Столько женщин вот так стоят друг против друга, чужие и похожие, и вынуждены терпеть, чтобы дети были сыты, чтобы не сойти с ума от одиночества.
Я выдохнула. Осторожно, почти без чувств:
— Лариса. Даже не знаю, зачем вы пришли. Это ничего не меняет. Моя семья мне дорога, я не собираюсь её рушить. Разбираться в том, как мне дальше жить, я буду с Сергеем, а не с вами.
Я спокойно, но твёрдо добавила:
— Больше не приезжайте. И ничего мне говорить не нужно. Мы не враги, но и не подруги. Жизнь она уже такая, как есть. Прощайте.
Я откровенно смотрела ей в глаза - без угрозы, без гнева.
Лариса постояла пару секунд, опустила голову, губы у неё задрожали, но она сдержалась.
— Спасибо, что выслушали, — прошептала она. — Простите меня за всё…
— Прощайте, — сказала я, почти с облегчением, и закрыла дверь. Долго ещё стояла, прижимая ладони к косяку, не слушая жужжание в ушах.
У самой подкосились ноги, и внутри стало вдруг пусто..
Вечер наступил, как всегда, внезапно. Саша носился по коридору и вдруг закричал:
— Мама, папа приехал!
Я взглянула в глаза Сергею: устал, рассеян и виноват. Он избегал смотреть прямо, будто был не в своём доме.
Я не стала тянуть:
— Ты должен был нас отвезти к бабушке ещё утром. Саша ждал, я жду…
В голосе даже злости не было, только спокойное раздражение как последствия зимней простуды.
Сергей пробормотал что-то о делах.
Я вдруг резко, чётко:
— Кстати, тебя искала Лариса. Она была здесь.
Сергей побледнел, зрачки сузились.
— Она сказала — узнала адрес случайно. Хотела посмотреть на «жену Сергея», вот так…
Я выдержала паузу:
— Я ей сказала, что говорить нам не о чем и приезжать ей больше не стоит. Как ты дальше решишь - твоё дело. Но мою семью и мой дом это больше не касается.
Впервые сказав всё это не для скандала, не для торжества, а для себя, чтобы выдохнуть, чтобы поставить стену между тем, что было, и тем, что должно быть.
Сергей молча кивнул. Я вдруг почувствовала, как медленно уходит из меня та боль, что копилась. Да в доме сквозняк и тишина, но я впервые почувствовала себя хозяйкой. Не жертвой, не побеждённой, а просто женщиной, которая сама решает, кто войдёт в её жизнь, а кто останется за дверью.
Мы доехали до бабушки. У нее всё служило успокоением: её покой, хлопоты, дети, кружка крепкого чая, молча поданная под руку. А ночью впервые за долгое время спалось лучше, словно здесь в этом доме, ничто не могло разрушить устоявшееся. Даже мысли не так путались.
Сергей уехал, я сказала, чтоб приезжал за нами через неделю. Нужно было прийти в себя, хоть немного поплакать без свидетелей.
Часть 4. Дорога домой
Через неделю, как обещал, он приехал за нами. И снова то холодная сдержанность, то осторожная забота: застёгивает куртку Саше, пристёгивает кресло Насте, тревожно косится в зеркало, но взгляд мой не ловит. Едем домой — и всё молчим.
В подъезде он вдруг задержал меня у двери, чуть прикоснулся к плечу. Мне стало не по себе, будто тронули обожжённое место.
Когда дети наконец угомонились - Настя уснула, Саша строил башню из старых кубиков, я почувствовала какое-то облегчение. Наверное такое, какое приходит только после долгой дороги и ещё более долгого молчания. Я заварила себе чай, поставила Сергею кружку рядом, не глядя. Он долго стоял возле окна, потом медленно подошёл к столу и тихо сел напротив.
Мы сидели не напротив друг друга, а будто на разных берегах одной реки.
Я смотрела на свою чашку. Сергей тяжело вздохнул, выдохнул через нос, не отводя взгляда от своих рук.
— Маша… — начал он негромко, — спасибо, что выслушаешь… Я понимаю, что не имею права просить… Но я хочу поговорить.
У меня внутри сжалось: не хочу, чтобы он говорил, и в то же время, пусть будет уже всё видно ясно, как на ладони.
— Я не могу бросить Ларису и ребёнка, — голос его был хриплым, от переживаний, сочетал вину и решимость. — Она одна... Наш сын маленький, он ни в чём не виноват. Я должен хоть как-то помогать, хоть как-то… быть рядом. Как отец.
Я молчала, только глядела в его глаза. Там было всё: и страх, и усталость, и любовь. К детям, ко мне, и к тому мальчику, где‑то вне этой квартиры.
Он протёр лицо ладонями, потом подчёркнуто спокойно заговорил дальше, может, чтобы не выдать собственную тревогу:
— Я не могу уйти из семьи. Не хочу. Вы, ты, Саша, Настя… для меня это важнее всего. Я знаю, как я тебя обидел… Безумно жалею, что всё так получилось, но… это часть меня тоже. Эта ошибка и эта жизнь, у Ларисы. Я не хочу вас терять. Я не хочу уходить и всё начинать с нуля. Не могу лишить детей отца.
Он замер, а мне было, будто я стою на краю сейчас шагну, и оттуда не подняться. Голова стыла, внутри клокотал глухой протест.
— Я буду помогать Ларисе, буду видеть ребёнка. Я не буду это скрывать… И когда Саша и Настя подрастут, я им сам всё расскажу. Обязательно. Чтобы потом не было ещё одной лжи. Я не хочу от них ничего прятать — всё… всё равно всплывёт. Может, они поймут… когда-нибудь.
Он смотрел на меня взглядом человека, который просит не прощения, а свободы быть честным. Я смотрела на стол и поняла: у меня внутри нет ни капли радости, ни облегчения — только тихий, вязкий холод.
— Серёж… — я поймала его взгляд, а голос прозвучал сдавленно, чуть хрипло, — Я не знаю, что мне делать с этим теперь. Я не знаю, смогу ли простить, — выдохнула честно. — Больно до сих пор, и, может быть, долго ещё будет больно. Я не железная. Как можно сделать вид, что ничего не произошло?
Он хотел взять меня за руку, но я отдёрнула свою почти незаметно. Продолжила:
— Но я… не буду пока ничего решать. Не сейчас. Ради Саши, ради Насти. Я мама, прежде всего. Ты… оставайся. Живи с нами, если так хочешь. Я не собираюсь разрушать всё, что строили столько лет. Но я не дам сейчас никаких обещаний.
Я добавила тише:
— Если ты правда так решил, помогай Ларисе, будь отцом этому мальчику… Но я не хочу даже думать о них. И чтобы больше ни она, ни её проблемы не переступали этот порог.
Сергей долго сидел молча. А когда заговорил, голос его был дрожащим:
— Я всё понял. Я не прошу прощения, буду доказывать сам. Каждый день. Не жду, что сразу что-то изменится… Но я хотел бы вернуть тебя и твое доверие.
Я долго не отвечала.
— Я подумаю… — сказала тихо.
Эта ночь прошла без слёз. Только новое, тяжёлое, но светлое: можно жить даже после того, как сломалось доверие. Ради детей. Ради надежды. Ради себя.