«Есть вещи, которые мать чувствует сразу. Вот прям нутром. Например, что у тебя грибок на кухне. Или что этот Пётр — ошибка. Нет, не трагедия, не катастрофа. Просто... досадное недоразумение» — так думала Зинаида Петровна, когда первый раз увидела его.
Суббота. День, когда приличные мужчины моют машину или забивают шашлыки во дворе. А этот пришёл… в тапках. С белым носком! И с пакетом из зоомагазина.
— Это он? — прошептала она Кате на ухо, но так, чтобы слышали и соседи, и собака под балконом.
Катя кивнула. Глаза светятся, щеки пылают. Любовь, значит.
А у Зинаиды Петровны внутри — как на первой стадии гипертонии: давление поднимается, а виду не подай.
— Здравствуйте, — сказал он.
Голос у него, кстати, нормальный. Не сиплый. Не гундосый. Это бесило ещё больше.
— А вы, значит, тот самый Пётр? — проговорила она, вытирая руки о фартук, хотя ничего не готовила. Просто так, из принципа. — Катя говорила, вы… эээ… ветеринар?
Он кивнул. Улыбнулся. Протянул руку.
Руку! Как будто она ему коллега по клинике.
Она протянула в ответ… указательный палец. Потому что здравствуйте-здравствуйте, но ноги в тапках!
— Угу. Работаю в клинике, на Фадеева, — сказал он. — Сейчас смены плотные, кота одного вот еле выходили.
Вот тут у Зинаиды Петровны началось покраснение первой степени по шкале возмущения.
— Кота, говорите?
Она кивнула, как будто это что-то вроде "я всё поняла". Но не поняла. Потому что в её мире взрослый мужчина должен выходить не кота, а на уровень. Карьерный. Или хотя бы в спортзал.
Пётр поставил пакет. Оттуда торчала странная щётка, подозрительно похожая на зубную, но гигантскую.
— Это для собаки, — пояснил он. — Кате говорил, там соседка просила — у пса колтуны на попе.
Зинаида Петровна замерла.
На попе.
У пса.
И её дочь, между прочим, смеялась! Смеялась!
— Ага, а я ей говорю — пусть на эпиляцию записывает, — добавил Пётр.
И тут Катя засмеялась громче. А потом — ещё ужаснее — к нему прикоснулась. Ладонью к руке. Как будто он человек.
На кухне она устроила ему мини-допрос.
Пётр пил чай, держал чашку двумя руками — как бабушка в электричке. И рассказывал про... крысу.
— Представляете, её привели в рюкзаке. Пацан лет десяти. Глаз опух. Я сразу понял — абсцесс.
Зинаида Петровна смотрела на него, как будто он сказал «я ем пальцы от манекенов».
— А у вас есть… амбиции? — спросила она.
Он моргнул.
— Ну… я работаю с хорошими врачами. Думаю, через год-полтора можно будет ординатуру пройти по хирургии.
— Хирургии чего?
— Животных.
— Ага.
Она сделала глоток чая.
— Просто я подумала… у Кати папа был предпринимателем. Не ахти каким, конечно, но свои три киоска с шавермой держал. А вы… ну…
Пётр кивнул. Улыбнулся опять. Как будто его не задело. Как будто она просто про погоду сказала.
— А вы в бизнес не думали? Или хотя бы в частную клинику? Человеческую? Ну, где… ну, вы поняли…
— Нет, мне с животными комфортнее, — спокойно ответил он. — Люди врут, животные — нет.
Вот это была пощёчина. Элегантная. Без звука, но с хрустом внутри.
После чаепития она пошла мыть чашки, хотя обычно Катя это делает.
В голове звучал монолог:
«Ну всё. Моя дочь будет стирать халаты, которые пахнут крысой. Родит ему троих, а он будет их путать с хорьками. И на юбилей мне подарят мешок сена, потому что у них теперь гвинейская свинья!»
Катя, между прочим, счастливая. Летает по кухне. Смотрит на него, как на джаз в метро — вроде странно, но захватывает.
А Пётр… Пётр остался. Остался на ночь.
Катя сказала:
— Мама, он сегодня поздно, с дежурства, мы вместе на такси ехали. Пусть отдохнёт.
— Пусть, — сказала Зинаида Петровна.
А про себя добавила:
«Пусть. А я потом расскажу тебе, как он ел бутерброд. Как бедный. Маленькими укусами. Как будто боится, что отберут. Это ж в мужчине видно: не добытчик. А так… добряк. Но ведь от добряков ничего хорошего. Кроме стоматологов».
«Раньше я думала, что “ветеринар в доме” — это мультик. Ну знаете, где мило, чистенько, животные как из рекламы корма. А теперь я знаю правду: “ветеринар в доме” — это когда моя дочь варит суп с волосом от хаски, а в ванной кто-то сушит пелёнки. Не детские. Щенячьи», — грустно думала Зинаида Петровна, вытирая ботинки об коврик и крестясь на входе.
После свадьбы Катя с Петром сняли квартиру. С видом на автомойку и гудящую трансформаторную будку.
— Мы не за видом, а за удобством, — объяснила Катя. — Тут и до его клиники пять минут.
До его клиники... Как будто она говорит «до банка» или «до театра».
Первый месяц Зинаида Петровна держалась. Достойно. Только вздыхала при каждой фразе вроде:
— Петя устал, у него была операция на хорьке.
или
— Мы сегодня с Петей сделали промывание у попугая.
Промывание у попугая. Господи, где я ошиблась?
Но всё изменилось в один мартовский день, когда она, не предупредив, решила заехать в гости. С тортом. И справедливостью.
На пороге ей открыла Катя. В халате. В носках с ананасами.
А за ней — пёс. Огромный. Пушистый. И явно не в курсе, что сегодня Зинаида Петровна в гостях.
— А что это у вас... собака?
— Ага. Пётр временно взял — у подруги пациентка отказалась забирать. Ну ты не бойся, он добрый.
— Это кто? Собака или Пётр? — уточнила Зинаида Петровна, глядя, как тот самый пёс залезает мордой в её сумку и облизывает обёртку от "Коровки".
Пётр вышел из ванной в футболке с надписью «Хвост — не порок».
— О, здравствуйте! А я только что псу уши промыл.
— А я вот торт принесла. Но он, похоже, теперь с ароматом хлоргексидина.
Катя засмеялась.
— Мама, не ворчи. Ты бы видела, как он этому псу задницу спас!
Вот оно. Вот это и пугает. Что моя дочь теперь спокойно говорит слово “задница” на кухне. За чаем. При матери.
Они сели есть.
Пётр ел быстро, жевал основательно. Как трактор.
— Мы тут думаем в кредит взять ультразвук, — сказал он между ложками. — Мобильный, можно и на вызовы выезжать.
Зинаида Петровна отложила вилку.
— А зачем тебе ездить? Разве тебе дома мало хвостатых дел?
— Это как стоматолог на дом, только для животных.
— Ага, только без кресла, без лампы, и без зарплаты, — не удержалась она.
Катя фыркнула.
— Мама! У Пети своя специфика. Он спасает жизни!
— И всё это за трёшку с носа. Прекрасно.
После ужина она пошла на кухню перемывать за ними посуду.
Это терапия. Если уж не могу навести порядок в жизни дочки, наведу его хотя бы в мойке.
В голове крутились мысли:
«Он не курит, не пьёт, не орёт. И даже обнимает. Но это и пугает. Как будто дочка вышла замуж за плюшевую игрушку с дипломом. Где мужская стержень? Где лидерство? Где хотя бы храп по ночам, чтоб я знала: он живой!»
Вернулась — Катя уже свернулась калачиком у него под боком. А он ей книжку читает. Про повадки волков.
— Ну ладно, — сказала она вслух. — Мне пора.
— Я вас провожу, — вежливо предложил Пётр.
— Не надо, спасибо. Я знаю дорогу. И главное — знаю, откуда я шла и к кому.
Вечером она звонила подруге Нинке.
— Представляешь, у них собака. Живёт в квартире. На ковре. И дочка говорит: “он хороший, он не линяет”. А сам ветеринар. Оперировал попугая. А?
— Зина, может, он и вправду нормальный?
— Вот ты бы своего Игоря отдала жениться на ветеринаре?
— Моего? Пусть хоть на ежике, лишь бы съехал…
Вот с кем я делю опыт! С женщиной, у которой внук в 34 сидит у телевизора и ест зефир ложкой.
Финальная точка этой части — подарок.
Катя позвала её в гости, вручила коробку.
— Мама, смотри, Петя выбрал.
Зинаида Петровна развязала ленточку. Там была… книга.
«Как превратить хобби в бизнес. Животные и вы.»
Она не выдержала.
— То есть, я правильно поняла: он считает, что у меня хобби — животные?
Катя обняла её.
— Нет, мама. Он просто хочет, чтобы ты увидела, как он старается.
А я хотела, чтобы он хотя бы раз спросил, нужна ли мне помощь по дому. Или предложил сделать забор на даче. Или просто... пришёл в обуви, а не в этих тряпках с принтом кота.
«Говорят, люди меняются. Ага. Особенно тёщи. Прямо расцветают от зятевской доброты. Особенно, если тот добрый, как суп без соли. Но… вот ведь штука: сижу я, значит, в своём кресле, а на коленях у меня кот. Которого, по-хорошему, уже не должно быть. А он есть. И мурчит. Потому что Пётр, этот ваш, спас».
Началось всё с бабки Людмилы с первого этажа. Она стучалась дрожащей рукой, а в глазах — отчаяние, как в мексиканском сериале.
— Зиночка… кот мой. Тот, который полосатый… лежит. Не ест. Не пьёт. Не мяукает. Как тряпка…
— Ну так отнеси в клинику!
— Да ты что… у меня пенсия десять тысяч! Я уже думала… ну… того… в коробочку и под лавку…
И тут — Зинаида Петровна. Не моргнув:
— Подожди. У меня же Пётр. Он… ну… он с хвостатыми работает.
Вечером Пётр пришёл. В том же своём дурацком худи.
Посмотрел кота.
— Температура. Печень. Нужно капельницу.
— Прямо сейчас?
— Лучше бы, да. У меня в машине всё есть.
И пошёл. Спустился. Поднялся. Разложил. Воткнул.
А у Зинаиды Петровны всё нутро сжалось. С одной стороны — она горда. С другой — как-то мерзко, что горда. Потому что — ну Пётр же! С его тапками и этими пелёнками!
Кота выходил. За три дня. Людмила теперь молится на его фото. Говорит:
— Такой человек! Такой светлый!
А Зинаида Петровна думает:
Светлый. Это он, видимо, потому что брови выщипывает. Или просто не пьёт. Вот и странно смотрится.
Но... в голове уже щёлкнуло. Как лампочка в подъезде: неожиданно и со скрипом.
Он хороший.
Потом был семейный обед.
Катя сварила суп с фрикадельками, даже вытерла стол заранее. Пётр пришёл с цветами. Не мятой хризантемой, а нормальным таким букетом, без пакетика из "Пятёрочки".
Сели.
Он рассказал про свою новую идею — приют на базе клиники.
— Маленький. Не бог весть что. Но хотя бы на 5–6 животных.
— Бесплатно? — спросила она.
— Ага.
— Зарабатывать ты всё равно не хочешь, да?
Он усмехнулся.
— Хочу. Но не на этом.
— А на чём?
— На здоровье. Чужом. Кошачьем.
Катя захихикала, а Зинаида Петровна… не вставила шпильку.
Смотрела. Слушала. Даже — не поверишь — согласилась:
— Ну... ладно. Если уж делать глупости, то с душой.
Самое страшное произошло в аптеке. Она стояла в очереди, а рядом — та самая Людмила с полосатым в переноске.
— Зиночка, как же ты удачно дочь замуж выдала!
— Ну… — начала было Зинаида Петровна и хотела вставить "ветеринар — это, конечно, не хирург", но вместо этого почему-то сказала:
— Петя - молодец.
И сразу покраснела.
— Что? — переспросила Людмила.
— Да говорю, молодец. На своём месте.
О господи. Я это сказала вслух. Не про себя. Не на кухне. А прямо тут. При людях. Где чекушку продают!
Вечером она позвонила Кате.
— Как он?
— Кто?
— Ну этот твой…
— Пётр?
— Ну да.
— Спит. Устал. Два кота и хомяк с ожирением.
— А ты?
— Я рядом.
— Хорошо.
Пауза.
— Мам?
— Что?
— Ты... ты нормально? Ты говоришь как-то… по-доброму.
— Переборщи — и я передумаю, — пробурчала Зинаида Петровна. — Я просто вспомнила, как он мне чай налил. И не пролил ни капли. А потом ещё убрал со стола.
— И?
— И я подумала: ну ладно. Он не шеф-повар. Не предприниматель. Не инженер.
— Но?
— Но с такими руками ему лучше лечить котов, чем ставить ставки на спорт.
Катя смеялась. Зинаида Петровна улыбалась. Про себя, чтобы никто не видел.
А потом, вечером, она сидела у окна. На коленях — полосатый, вылеченный, почти живой.
И думала:
«Этот Пётр… ну что сказать. Не такой уж и плохой. Да, с прибабахом. Да, вечно в делах. Да, денег немного. Но всё-таки… умеет. И главное — любит. Не только мою дочь. А вообще. Всех. Даже тех, кто шипит. Даже таких, как я».