Ксения возвращалась в Тверь всегда поздно вечером в воскресенье, когда электрички были переполнены, а люди уставшие, с измятыми лицами, с баулами, с детьми на руках. Она садилась ближе к окну, прятала уставшее лицо за затемнённым стеклом и думала о том, что всё снова прошло мимо. В пятницу она уезжала с надеждой, а возвращалась с пустотой.
Питер манил её давно. Своим холодным блеском, ухоженными улицами, ресторанами, где официанты говорили вежливо и вполголоса, а мужчины выглядели как с обложки. Именно таких Ксения и искала, ухоженных, уверенных, тех, кто подаёт руку и платит без лишних разговоров. Она не пряталась: открыто говорила, что хочет замуж. Не ради любви, нет, это уже было в юности, когда ей казалось, что достаточно просто быть красивой и искренней. Теперь, в тридцать пять, она понимала: быть просто собой мало. Особенно если на руках сын, пусть и живущий у бабушки в посёлке, и своя однушка в Твери, купленная в ипотеку.
Сына она, конечно, любила. Но любила по-своему, как женщина, не справившаяся с материнством. Родила рано, тяжело ей вспоминать, она же надеялась, что «папик», как и обещал, возьмет ее замуж. Но потом запретил Ксении даже в мыслях упоминать его имя.
Мать приняла малыша, как принимала всё в жизни, молча и как должное. А Ксения уехала в город. Сначала просто на заработки, потом, чтобы найти себе пару, причем обеспеченную. И чтобы, наконец, жить иначе.
Она работала в агентстве, продавала квартиры. Деньги были, но не такие, чтобы чувствовать себя уверенно. Потому Ксения и решила: не потянуть ей жизнь в одиночку, не той дорогой пошла. Надо искать опору в виде богатого мужчины. И желательно как можно скорей.
Она пробовала всё. Дорогие клубы, закрытые вечеринки, визитки, которые дарили ей за фужером шампанского. Но всё оказывалось временным. Однажды, после особенно пустого уикенда, она вернулась домой и впервые не пошла мыть голову, не стала стирать платье, не стала наносить маску на лицо. Просто легла. Смотрела в потолок и понимала, что сил уже нет.
Тогда она и зарегистрировалась на сайте знакомств. Сделала всё, как советовали в интернете: удачное фото, умная анкета, немного иронии, немного загадки. Пошли сообщения. Писали всё — от женатых до студентов. Ксения перебирала, как на рынке. Она искала лицо. Манеру речи. Стиль. И вот нашла. Евгений.
Он показался ей таким, кого искала. Рассказал, что у него свой бизнес, две торговые точки, работает давно, устал от женщин, которым нужен только его доход. Сказал, что ищет ту, с кем будет спокойно.
Ксения почувствовала: это шанс. Её сердце дрогнуло, как дрожит паутина в утреннем ветре, и она, забыв про осторожность, сама начала звать его на встречу. А Евгений всё откладывал. То дела, то встреча с поставщиками, то срочная поездка. Прошёл месяц. Потом второй. Она не отступала. Писала каждый день. Старалась не быть навязчивой, но и не теряться. Он отвечал, но без желания втречаться.
На третий месяц он написал: «Я готов. Встретимся у фонтана в парке. В субботу, в два часа».
Ксения перечитала сообщение несколько раз. Сердце стучало так, будто в груди били молотком. Она отложила телефон, потом снова взяла его в руки. Хотела переспросить, уточнить, но не стала. Не дай Бог, испугается.
Всю неделю она жила, будто ждала экзамена. Купила новое темно-синее платье с открытыми плечами, по фигуре. Под него приобрела туфли на шпильке, лакированные. Посетила салон, сделала укладку, привела в порядок ногти. Всё должно было быть идеально.
В субботу она приехала в парк за двадцать минут до встречи. Села на скамейку напротив фонтана. Ноги дрожали, пальцы нервно теребили ручку сумочки. Она представляла, как к ней подойдёт высокий мужчина уверенным шагом, с букетом, возможно, в дорогом костюме, как сядет рядом и скажет: «Вы ещё красивее, чем я ожидал».
Прошло десять минут. Потом двадцать. Ксения напряжённо вглядывалась в лица проходящих мужчин. Но никто не подходил.
И вдруг, откуда-то сзади, она услышала тихий, будто нерешительный голос:
— Ксения?
Она обернулась.
Перед ней стоял мужчина лет сорока. Одежда висела мешком, ветровка была выцветшей, на лице небритость, волосы жирные, спутанные. От него пахло, как пахнет от тех, кто ночует не дома.
Ксения сначала не поверила. Потом вскочила с лавки и закричала:
— Вы кто такой?! Уходите немедленно, я полицию вызову!
Мужчина поднял руки, как бы в защиту, и тихо сказал:
— Я… Евгений. Мы же договаривались. —Она замерла. Глядела на него, как на привидение.
— Это… какая-то ошибка. Или дурацкий розыгрыш. Настоящий Евгений не вы.
Мужчина стоял, не двигаясь, не приближаясь. Только сказал:
— Я просто хотел убедиться.
Она не стала его слушать. Развернулась и ушла быстрым шагом. Туфли натирали ноги, по спине стекал пот, в голове гремела мысль: какой же позор, какой же ужас. Она даже не заплакала. Просто перестала верить.
В тот же вечер, вернувшись домой, она открыла сайт и написала ему: «Вы не пришли. Почему?»
Ответ пришёл быстро.
«Я пришёл. И видел вас. Но понял: вы ждали не меня. Вы ждали деньги. Удачи вам в поиске».
Ксения долго смотрела на экран. Потом закрыла страницу. И больше туда не заходила.
Прошло почти пять лет, как Ксения удалила аккаунт с сайта знакомств, убрала и фотографии, и переписки, словно вместе с ними ей удастся удалить и всё то чувство стыда, которое прицепилось к ней в тот день, когда она стояла посреди парка, глядя в лицо человеку, от которого ей хотелось бежать, прятаться, исчезнуть, будто не было всех тех месяцев ожиданий, мечтаний, подборов платьев и писем, в которых она старалась казаться именно той, не слишком жаждущей, но открытой к настоящему чувству.
С тех пор многое изменилось, и не изменилась работа, осталась прежней, агентство не закрылось, но и особых успехов она не достигла, продажи шли то густо, то пусто, сын всё так же жил у матери в посёлке, только теперь уже сам ездил в колледж и всё реже отвечал на её звонки, а в квартиру, купленную в кредит и когда-то казавшуюся началом новой жизни, теперь заходили редкие гости, в основном клиенты, которым она показывала её, как вариант, только не признаваясь, что это её личное жильё.
Ксения не чувствовала себя старой, но всё чаще ловила себя на том, что мужчины перестают замечать её взгляд, что на ресепшене ей предлагают не розовое игристое, а чёрный чай, что в кафе официанты теперь называют её "женщина", а не "девушка", и всё это скапливалось внутри, накапливая горечь, будто в её жизни был какой-то один решающий момент, который она упустила, и теперь ничего уже не изменится, как ни старайся.
В тот день, когда ей исполнилось сорок, Ксения не устраивала праздника, не звала подруг, не готовила угощений, а просто пошла в своё любимое кафе у старого универмага, где ей всегда нравилось сидеть у окна, наблюдая, как мимо проходят чужие жизни: спешащие женщины, уставшие мужчины, подростки с громкими наушниками и пожилые пары, которых она теперь рассматривала особенно внимательно, с каким-то невыносимым щемящим любопытством, словно пыталась понять, в какой момент они решили быть вместе и почему у них получилось, а у неё нет.
Она сидела за столиком с чашкой крепкого латте, не притрагиваясь к пирожному, которое заказала просто потому, что не могла не позволить себе хоть чего-то сладкого в этот день, и смотрела в окно, будто ждала, что кто-то всё же подойдёт, сядет рядом, скажет что-то, но никто не подходил, никто не смотрел в её сторону, и даже музыка в зале была слишком тихой, чтобы отвлечь от мыслей.
Когда она уже почти собралась уходить, собирая пальцами мелочь для чаевых, к ней подошёл мужчина, которого она не заметила раньше, хотя он, судя по пустой чашке в его руке, сидел недалеко всё это время. Он вежливо извинился за то, что отвлекает, и сказал, что ему просто показалось, будто они с ней уже где-то встречались, но никак не может вспомнить где.
Ксения сразу напряглась, не зная, как реагировать: то ли это банальный флирт, то ли игра, то ли, действительно, случайность, но в его голосе не было ни фальши, ни спешки, и поэтому она, сама удивляясь себе, пригласила его присесть, отметив про себя, что впервые за долгое время ей не хочется сразу же уйти или соврать, что она кого-то ждёт.
Мужчина представился Евгением, и это имя словно ударило её изнутри, как ударяют воспоминания, от которых надеешься быть уже свободной, но она ничего не сказала, не подала виду, просто откинулась на спинку кресла и, делая глоток кофе, спросила его, чем он занимается, хотя голос её предательски дрожал, а в голове метались мысли, будто она снова стоит у того фонтана и снова не понимает, что происходит.
Евгений объяснил, что раньше у него был бизнес, но потом всё развалилось, что-то не сложилось с партнёрами, потом он пытался начать сначала, но всё больше разочаровывался не в работе, не в деньгах, а в людях, потому что, по его словам, женщины больше не смотрят на человека, они считают доход, проверяют часы, цепляются к машинам, и он, устав от этого, просто стал избегать знакомств, но вот сегодня, увидев её, почему-то решил подойти, сам не зная зачем.
Он признался, что был в его жизни такой момент, когда он опустился на дно, потому что пришлось продать квартиру, чтоб рассчитаться с кредиторами. Родственников у него здесь нет, помощи было ждать не от кого. Как-то в забегаловке познакомился с мужчиной… стали часто выпивать. Вот так он и оказался в бомжах. Но однажды его словно током ударило: он человек, способный подняться с колен.
— Устроился в автомастерскую, потихоньку откладывал, сидел на хлебе и воде. После работы подрабатывал, ремонтировал машины по объявлениям. Вот так наскреб на небольшой магазинчик запчастей. Небольшой доход, но есть… Клиенты прибавляются, я продолжаю заниматься ремонтом машин…
Ксения слушала, не перебивая, чувствуя, как в ней нарастает странная, почти болезненная надежда, как первая капля перед дождём, та самая, от которой становится особенно страшно, потому что за ней может ничего не последовать.
Когда Евгений взглянул на часы и, вздохнув, сказал, что ему пора, встал из-за стола, она хотела остановить его, сказать хоть что-то, но не успела. Мужчина не оставил номера, не попросил у неё, не сказал «до свидания», а просто ушёл, как уходят те, кто не собирается возвращаться.
Она осталась одна, снова одна, как была все эти годы, с остывшим кофе, с нетронутым пирожным и с ощущением, что всё возвращается на круги своя, что не дано ей иного: ни любви, ни семьи, ни простого человеческого тепла, потому что всё это давно, ещё в молодости, было упущено и размазано по памяти, как помада на чужой щеке.
После того дня в кафе, когда Евгений просто встал и ушёл, не оставив после себя телефон, ни намёка на возможность когда -нибудь встретиться, Ксения ещё несколько часов бродила по улицам, не чувствуя холода, ветра, боли в ногах от каблуков, будто хотела измотать себя физически, чтобы заглушить тот внутренний гул, который не умолкал ни на минуту. Ей казалось, что она снова проиграла, только теперь окончательно.
Когда она вернулась домой, в холодную, давно не проветриваемую квартиру, где не пахло ничем, кроме пыли и одиночества, она впервые за долгое время разрыдалась, не удерживая себя, не вытирая слёзы, ревела, как срываются провода во время грозы, громко, хрипло, с открытым ртом, будто этим могла вымыть из себя всю эту череду лет, в которых она не жила, а ждала. Ждала, что кто-то заметит, кто-то оценит, кто-то спасёт, и теперь, в сорок, поняла, что никто уже не придёт, потому что никто и не обязан был приходить, потому что взрослые женщины не ждут спасения. Они либо живут, либо прячутся от того, что не получилось.
Утром она поехала в посёлок. Дом стоял на месте, старая двухэтажка с облупленной штукатуркой, с лавкой у подъезда, где всё так же сидели две женщины в пуховиках и курили, глядя на неё настороженно, будто на чужую, не свою, хотя она ведь родилась здесь, училась в этой школе, бегала по этому двору босиком. Мать открыла дверь с удивлением и упрёком, в глазах у неё было столько усталости и скрытого разочарования, что Ксения едва не развернулась обратно, но сдержалась, прошла на кухню, села за стол, как когда-то, и только потом смогла выговорить:
— Я хочу, чтобы сын жил со мной. Мне надо забрать Ваню. Я больше не могу так.
Мать ничего не сказала, налила себе чай, потом ей, уселась напротив, молчала долго, будто решала внутри, стоит ли верить, стоит ли доверять, не будет ли это очередной выходкой, за которой снова исчезновение. Но всё же заговорила, медленно, но с болью, которая копилась годами:
— Ты вспомнила, что у тебя сын? Или просто в жизни опять не вышло? Он уже почти взрослый, сам решит, ехать ему с тобой или нет. Я больше ничего не решаю за него. Но ты будь готова, что он тебя не обнимет и не кинется. Он уже давно обижен на свою мать, которая о нем вспоминает два раза в год.
И Ксения пригорюнилась, не пытаясь оправдываться. Все было именно так, как говорила мать. Ругает себя сейчас, что на первое место поставила «стометровку» за личным счастьем, а не сына. Ваня пришёл вечером, высокий, с наушниками на шее, с серьёзным, почти взрослым лицом. Он застыл в дверях, увидел её и не бросился, как ей хотелось, и даже не улыбнулся, а только спросил:
— Что случилось?
Она посмотрела на него и ответила честно, так, как не говорила никогда:
— Я устала быть одной. И я больше не хочу, чтобы ты жил без меня. Хочу, чтобы ты был рядом.
Он молчал, не приближаясь, не отводя взгляда, и только после долгой паузы сказал тихо, с той сдержанностью, которая всегда делает боль острее:
— Ты же меня не знаешь. И я тебя почти не знаю. Но, наверное, попробовать можно. Только, если снова исчезнешь, я уже никогда не вернусь к тебе...
С переездом Вани в Тверь всё изменилось, хотя, казалось бы, поменялось лишь то, что теперь в квартире стало на одного человека больше. Ксения готовилась к этому иначе: она представляла, как будет встречать его ужином, как они будут болтать по вечерам, как он станет постепенно оттаивать, а она, наконец, ощущать себя матерью, которой не нужно вымаливать право быть рядом. Но реальность, как водится, оказалась тише, тяжелее и куда равнодушнее.
Сын приходил с учёбы, не задерживался в прихожей, не разглядывал квартиру, не интересовался её жизнью. Он проходил мимо неё, будто сквозь стекло, замыкался в комнате и надевал наушники.
Иван был вежлив, он говорил «спасибо» и «доброе утро», но в его голосе не было тепла. Ксения чувствовала: он живёт рядом, но не с ней, и каждый его шаг отдаётся в ней упрёком за прошлое, за годы, в которые он рос без неё.
— Ваня, может, посмотрим сегодня кино? — попыталась она однажды, застав себя на том, что дрожит, словно школьница перед экзаменом.
Он отвёл от неё взгляд, медленно достал наушники и ответил не грубо, даже не равнодушно, а как-то взрослым, усталым голосом, которого не должно быть у семнадцатилетнего парня:
— Мне некогда. Завтра контрольная. Может, потом.
И снова закрыл дверь, оставив её с чашкой чая и неловким вечерним светом, в котором всё вокруг казалось чужим: и стены, и часы, и даже она сама. Сейчас её занимал только один человек, её сын, который был рядом, но не с ней, который говорил с ней, но не слышал, который ел за её столом, но оставался далеким, как будто они жили в разных мирах, разделённых стенами из давней обиды.
Мама звонила нечасто, спрашивала, справляется ли, хватает ли на еду, не скучает ли Ваня. Ксения каждый раз говорила, что всё хорошо, что он привык, что они сближаются. Она врала и знала это, но признаться в правде не могла, потому что это значило бы: снова признать поражение. А на этот раз она не могла позволить себе проиграть.
И всё же однажды вечером, вернувшись с работы, она застала на кухне не тишину, как обычно, а Ваню, который резал хлеб и смотрел в окно, не замечая, как темнеет. Она поставила сумку, медленно сняла пальто и сдержанно спросила:
— Ты что-то хотел?
Он повернулся к ней, убрал нож, сел на табурет, помолчал, и в его лице появилось что-то, чего она не видела раньше .
— Я не виню тебя, — начал он, и голос его дрогнул. — Я привык жить без тебя. Я любил тебя по фотографии, по голосу в телефоне. Но любить живого человека, который рядом, сложнее. Особенно когда не знаешь, кто он теперь. Ты стала мне чужой, и я не знаю, смогу ли снова сделать тебя своей мамой. Но я здесь. И если ты правда хочешь быть со мной, не дави, не жди от меня быстрых чувств.
Ксения стояла, прислонившись к дверному косяку, не могла ответить сразу, потому что слова застряли в горле. Ей хотелось броситься к нему, обнять, сказать, что она всё понимает, что будет терпеть, ждать, делать всё, что нужно. Но она знала: сейчас важнее молчание.
— Спасибо, что признался, — прошептала она, — я буду делать все, чтоб ты меня простил и понял, что рядом с тобой не чужой человек, а родная мама.
Однажды в квартире прорвало трубу. Пришлось вызывать сантехника. Пришел высокий мужчина, веселый такой, постоянно отпускал шуточку по поводу того, что бабы без мужчин ноль. Василий отремонтировал и пообещал заглянуть через день, проверить, как держит соединение. Ксения пригласила его к столу, напоила чаем, они поговорили о том, о сем…
И Василий стал заходить в гости всегда с небольшим пакетом. Ваня сначала отнесся к его появлению настороженно. А когда пообщался с ним, понял, что Вася —мужик что надо.
Через некоторое время они сошлись. Видать не судьба ей было выйти за богатого. А ждало ее тихое счастье в лице обыкновенного сантехника.