Была ночь. Или то, что от нее осталось. Сергей Анатольевич Курехин сидел среди проводов. Провода лежали клубками. Как спящие змеи. Или как ноты после землетрясения. Он собирал синтезатор. Синтезатор был старый. Очень старый. Так стар, что помнил Шнитке. Или не помнил? Трудно сказать. Курехин искал звук. Звук должен был быть таким, чтобы стекла дрожали не от громкости, а от стыда. Или от восторга. Тоже трудно сказать.
Вдруг запахло пылью. Не простой пылью. Пылью веков. Или пылью с парика. И запахло старым вином. И чем-то… диатоническим. В углу, где только что валялась кассета с записью «Поп-механики», возникло сияние. Сияние было неровное. Мерцающее. Как плохо настроенный телевизор, показывающий XVIII век.
Из сияния вышел дух. Дух был небольшой. Очень небольшой. Ростом с альт. И одет по моде. По моде 1787 года. Камзол. Жилет. Кружева. На голове – парик. Парик был пудреный. Очень пудреный. Так пудрен, что с него сыпалось маленькое облачко при каждом движении. В руках его невидимый смычок. Или воображаемый? Дух поклонился. Легко. Игриво.
«Гутен абенд, мейн герр!» – произнес дух голосом, похожим на флейту-пикколо, застрявшую в лифте. – «Или добрый вечер? Временны́е зоны… такая путаница!»
Курехин отложил паяльник. Паяльник был горячий. Очень горячий. «А вам чего?» – спросил он практично. Он привык к странностям. Его мозг был как квартира после вечеринки «Поп-механики» – там могло оказаться что угодно. Даже классический дух.
«Вольфганг Амадей, к вашим услугам! – представился дух, делая пируэт. Облачко пудры завихрилось. – Моцарт. Композитор. Вы знаете? «Свадьба Фигаро»? «Реквием»? Маленькая ночная серенада?..»
«Знаю, – кивнул Курехин. – «Реквием» – мощно. Но не хватает… эээ… барабанной дроби. Или скрежета железа. Или голоса робота.»
Дух Моцарта нахмурился. Нахмурился так, что пудра посыпалась гуще. «Барабанной дроби? В «Реквиеме»? Мейн готт! Это же святотатство! Там только литавры! Точные, как часы! И скрежет… скрежет?! Вы слышали, как поют ангелы? Это же чистейший диссонанс… в пределах терции, конечно!»
«Ангелы – это скучно, – заявил Курехин, включая синтезатор. Синтезатор издал звук, похожий на взрыв в зоопарке для роботов. – Вот это ангелы будущего!»
Дух Моцарта вздрогнул. Вздрогнул так, что его контуры поплыли. «Фу! Какая какофония! Это же нарушение всех правил! Гармонии! Контрапункта! Приличий!»
«Правила – это чтобы их нарушать, – философски заметил Курехин, покрутив ручку фильтра. Звук превратился в вой кибернетической совы, упавшей в вентилятор. – Вот смотрите.» Он ткнул пальцем в духа. Палец прошел сквозь камзол. Было холодно. Очень холодно.
И тут случилось нечто. А именно: дух Моцарта перестал быть просто духом. Он стал… инспектором. Из Небесной Консерватории. Или из Райского Отдела Музыкального Соблюдения Норм (РОМСН). Он достал из складок камзола… нет, не партитуру. А протокол. Протокол был полупрозрачный. Очень полупрозрачный. И светился мягким светом. Как люминесцентная нотная бумага.
«Гражданин Курехин Сергей Анатольевич?» – спросил дух-инспектор строго. Голос его теперь звучал как виолончелистка, которой наступили на ногу. – «На основании параграфа 17 «А» Устава Вечной Гармонии, пункта 3 «Б» о недопустимости произвольного звукоизвлечения, нарушающего основы мироздания, и подпункта «Гамма» о защите слуха ангелов 3-го класса… вам выписывается предупреждение!»
«Какое предупреждение?» – удивился Курехин.
«За… – дух-инспектор посмотрел в протокол, – «За преднамеренное искажение акустического эфира посредством устройства, издающего звуки, подпадающие под категорию «Кошмар в тональности безумия». А также…» – он прищурился, глядя на синтезатор, – «за использование несертифицированного оборудования в зоне пересечения временны́х потоков! Ваш синтезатор… у него есть разрешение на материализацию духов? Лицензия на трансмутацию звука?»
Курехин попытался возразить: «Но это же эксперимент! Искусство! Авангард!»
«Авангард без разрешения – это вандализм! – отрезал дух-инспектор Моцарт. Он махнул невидимым смычком. – Постановляю: в качестве меры пресечения… и для восстановления гармонии…»
Он подлетел к Курехину. Очень близко. И… ткнул смычком в грудь. Не в физическую. А в ту, где живет сознание.
И случилось второе нечто. А именно: сознание Курехина… разобрали. Как рояль. Только быстрее. Мысли – это клавиши. Воспоминания – струны. Воображение – молоточки. А дух Моцарта, как опытный настройщик (или контролер РОМСН), стал проверять:
Мысль о «Поп-механике» – дзинь! – «Фальшь! Слишком много обертонов хаоса!»
Воспоминание о джазовом соло – брень! – «Не по камертону вечности!»
Воображение, рисующее ногами слона на рояле – дзынь-бряц! – «Полная атональность! И ритмический сбой!»
«Так… – бормотал дух-инспектор, покручивая невидимой отверткой что-то в области гиппокампа Курехина. – Здесь диссонанс… тут интервал не тот… а здесь – о ужас! – чистый квартсекстаккорд без разрешения!» Он вынул из воздуха камертон. Камертон звенел нотой «Ля». Очень чистой. Чистой до тошноты. «Настраиваемся! Раз… и два!»
Курехин почувствовал, как его внутренний хаос… выравнивается. Мысли становились ровными. Как гамма. Воспоминания предсказуемыми. Как менуэт. Даже воображение рисовало теперь только… правильные круги квинт. Он попытался крикнуть, но вместо крика издал чистый, как слеза, звук «До» первой октавы.
«Гораздо лучше! – удовлетворенно сказал дух-инспектор Моцарт, закручивая последний винтик в сознании Курехина. – Теперь вы звучите… приемлемо. В пределах классической терции. Предупреждение считается врученным. Нарушение устраненным.» Он сложил полупрозрачный протокол и сунул его обратно в складки камзола. «До свидания, мейн герр. И… старайтесь не фальшивить. Особенно в присутствии потусторонних инстанций. Это чревато… аудиторскими проверками.» Он поклонился и начал таять, как последний аккорд несыгранной сонаты.
Курехин сидел среди проводов. Синтезатор молчал. В голове стояла идеальная тишина. Тишина… до-мажорного трезвучия. Он попытался представить взрывающийся рояль. Не получилось. Получился лишь аккуратный арпеджио. Он попытался издать звук синтезатора. Палец нажал клавишу. Раздалась… идеально чистая гамма До мажор. Ровная. Предсказуемая. Ужасающе правильная.
Он посмотрел на провода. Они лежали клубками. Но теперь эти клубки напоминали ему… нотные листы. Аккуратно свернутые. И ему вдруг страшно захотелось… записать ту самую гамму. На бумаге. Чернилами. Без единой помарки.
«Черт… – прошептал он. Но даже шепот вышел у него в тональности Соль мажор. – Он меня… откалибровал. Как инструмент. Авангард… кончился?» В углу, где явился дух, валялась кассета «Поп-механики». На ней лежала маленькая кучка… пудры. От парика. И пахло старым вином.
Так и кончилось это дело. Или не кончилось? Ибо с тех пор, когда Курехин включал синтезатор, из него иногда, помимо воли, вырывались идеально правильные пассажи Моцарта. А в особо тихие ночи ему казалось, что кто-то невидимый проверяет настройку его мыслей камертоном. И пишет в невидимый протокол: "Нарушений нет. Гармония соблюдена. Увы." И подпись: Дух-Инспектор В.А.М. А где-то в углу хихикал невидимый я. Но это уже другая история.