Первым делом, открыв глаза, — Алика уже это знала, — нужно было снова зажмуриться и замереть на границе между явью и сновидением. Зажмуриться — это легко, а вот замереть не всегда получалось. Невзначай можно было опять уснуть или наоборот погрузиться в мысли о грядущих делах. Но ещё можно было — и в последнее время у Алики это выходило довольно неплохо — ухватиться за тонкую ниточку света, потянуть, размотать и вспомнить-услышать музыку. Ту, что играла во сне. Слушать-слушать-слушать, запоминать. А потом позволить, наконец, яви выдернуть себя из мира дремоты и быстренько, не вставая с кровати, набросать в блокноте мелодию. И если всё выйдет — проверено — день будет очень удачным.
Кофе почти убежал. Почти. В последний момент Алика успела убрать турку с плиты, прижав смычок подбородком. Класть его было некуда — стол оказался завален посудой, тетрадями, пакетами от готовой еды и ещё разной всячиной, которой Алика затруднялась дать внятное определение. Хоть убей, она не имела понятия, откуда и когда это всё у неё появилось. Пока Алика жила с мамой, та постоянно пеняла ей за рассеянность. Но уж что тут поделать — собственный мир, где музыка постоянно преобразовывалась в крючки на тетрадном листе и обратно, был для Алики гораздо важнее внешнего. Вот и сейчас, сняв кофе с огня, она тут же о нём позабыла, полностью погрузившись в подбор новой ночной мелодии.
Когда удалось наконец сыграть чисто от начала и до конца, Алика очнулась, вспомнив про кофе, но к тому времени тот безнадёжно остыл. На столе черствела надкусанная булочка, а с табурета укоризненно взирал кот. Очевидно, булочка ему не понравилась.
— Ох, прости, Беляш! — Алика заглянула на полку и, о чудо! — там обнаружилось несколько баночек кошачьего корма.
— Видишь? Я о тебе не забыла! — заискивающе улыбнулась она коту, хотя абсолютно не помнила, когда покупала ему этот корм. Впрочем, такие мелочи, как бытовые провалы в памяти, её давно не заботили.
— Да, ну и бардак мы тут развели, — привычно посетовала Алика, пока кот завтракал. — Надо бы заняться уборкой. Завтра. Нет, завтра же Новый Год, мы с тобой будем у мамы... Ну значит, когда вернёмся. Сегодня-то, сам понимаешь, никак.
Беляш фыркнул и посмотрел на хозяйку. Должно быть, это обещание он слышал уже не впервые. Но Алика не разделяла его скептицизма — она смотрела в окно.
— Там идёт снег! Честное слово, Беляшик, гляди!
Снег искрился и сыпался на дорожки. Укладывался на ветки деревьев и собачьи попонки, заглядывал в смеющиеся лица людей и, обрадованный этим зрелищем, припускал всё сильнее. Снег был чудесен, как любой снег накануне Нового Года.
Когда Алика вышла из дома в прозрачно-синие сумерки, под ногами приятно хрумкало, а в свете зажигающихся фонарей мерцало россыпью снежинок настоящее волшебство. В одной руке Алика несла скрипку, другой вела на шлейке кота. Важный Беляш, укутанный в красно-белый кафтанчик, привычно не обращал внимания на восторженные взгляды поклонников. Они с Аликой шли на работу.
Работа была такая: сначала поколобродить по городу, отморозить все лапки, запрыгнуть к хозяйке на руки, перебраться на плечи и там застыть, внимательно осматривая окрестности. Потом, когда Алика поймёт, где сегодня им предстоит выступать (это всегда случалось в разных местах), — расположиться с удобствами на чехле, привлекая внимание тех редких прохожих, кого не привлекла музыка. А музыка Алики неизменно влекла и манила всех, кого ей удавалось поймать хоть самым краешком. Люди останавливались, слушали, восхищённо раскрыв глаза. Кидали бумажки в чехол. Потом замечали Беляшика и радовались ещё больше. Такое уж у них с Аликой было предназначение — приносить радость людям. Всем, а особенно одному.
Каждый раз Он, этот один, был другой, но выступали они всегда ровно до того момента, пока Он не выходил на свет их мелодии, словно заблудившийся путник. Обычно это не занимало много времени — час, может два. Но Алика всегда безошибочно узнавала Его, и когда Он (или даже Она) вдруг выбирался из толпы и уходил прочь, прекращала играть, говорила спасибо, кланялась, и они с Беляшиком отправлялись домой.
Сегодня прошло уже почти два часа, а Его всё ещё не было. Алика разогревалась старыми проверенными мелодиями, пальцы порхали по струнам, а смычок выделывал такие пируэты, что даже снежинки восхищённо замирали, а потом падали куда угодно, только не на скрипачку. А она, разгорячённая музыкой, ничего не замечала вокруг. Закрыв глаза и чуть-чуть улыбаясь, играла-играла-играла без остановки.
Время шло. Сыпались снежинки, монеты, бумажки, чесалось за ушком, собиралась толпа.
А потом, безо всякого перехода, Алика начала играть ту самую, сегодняшнюю, мелодию, и Беляш, оглядевшись, догадался, для кого они дают этот концерт. У самого края толпы, с затуманенным взглядом, стоял парень в сером пальто. Он был без шапки и шарфа, на тёмных волосах блестели кристаллики снега, пальцы в перчатках будто сами собой сжимались и разжимались, и весь вид его был такой, будто на него только что рухнуло что-то очень тяжёлое.
Марку казалось, будто на него только что рухнуло что-то очень тяжёлое. Рухнуло, придавило, размазало. Это случилось так неожиданно, что первые мгновения он стоял оглушённый, совершенно не понимая, кто он и почему здесь находится. Даже не помнил, что его сюда привлекло. Ведь он же шёл в бар, где собирался встретиться с коллегами и проводить старый год. Буквально только что вышел из типографии, голова всё ещё гудела от цифр. В последний день года, пока все готовились к празднику, он подбивал финансовые итоги. Готовиться ему было не к чему, Новый Год праздновать не с кем. Он и вовсе собирался лечь спать, чтобы завтра с утра побродить по опустевшему городу, усеянному конфетти, пустыми коробками от фейерверков и бутылками от шампанского.
Ему нравилось ходить по пустым улицам. Оставшись наедине с городом, он чувствовал, что камень, застывший в груди, вот-вот растворится, исчезнет, и всё наконец станет хорошо. Не то чтобы сейчас всё у него было плохо, нет. Типография потихоньку росла и приносила доход, обязательные атрибуты успешного человека — квартира, машина — у Марка имелись, так что всё у него было нормально. Но именно это и бесило его больше всего — «нормально» было противным, как постоянно зудящий прыщ на спине. Как колючий шарф. Как манная каша. Слово «нормально» Марк ненавидел всей душой с детства, потому что жизнь его всегда такой и была — нормальной, никчемной, безликой. Пустой. Словно в фальшивых ёлочных игрушках, в ней было всё, кроме радости.
Когда он вышел из офиса, снег тут же насыпался за шиворот, и Марк понял, что забыл шарф. Хотел было вернуться, но вдруг услышал мелодию. Совсем недалеко, буквально в десятке шагов, кто-то играл на скрипке. Сначала Марк удивился. Подумал: кому же это настолько нечего делать, что вечером накануне Нового Года он развлекает народ этим пиликаньем? Хотел шагнуть обратно, за шарфом, но ноги сами понесли его в сторону музыки. Невидимый скрипач показался вдруг очень хорош, и Марк решил послушать немножко. В конце концов, шарф никуда же не денется.
Он пробился через толпу и успел увидеть в круге света от фонаря девушку в яркой полосатой шапке с помпоном. Она играла, самозабвенно закрыв глаза и чуть улыбаясь, а у её ног с важным видом жмурился коричневый кот в костюмчике Санты. Это была такая забавная парочка, что Марк тоже вдруг улыбнулся. И подумал: это что, и есть то самое новогоднее настроение?
А потом девушка открыла глаза и посмотрела прямо на него. В огромных зрачках без радужки плясали серебристые блики. На мгновение скрипка затихла. А затем вдруг запела. Марк больше не слышал музыки, он явственно слышал голос — зовущий, живой. Голос, роднее которого для него ничего не было. Голос, который он полюбил однажды и навсегда. Ради которого готов был расстаться со всем, что имел — крыльями, небом, миром, в котором родился, даже с собой. Он услышал голос в пении скрипки и…
В этот самый момент Марк умер.
Музыка рассеяла его, разнесла по вселенной, а потом словно магнитом собрала в целое. Он увидел петляющую между деревьев ленту реки и хозяйку голоса, сидящую на берегу. Её ярко-рыжие волосы, её зелёные, как лето, глаза. Она пела только ему, и больше всего на свете он хотел остаться, застыть в одном этом мгновении.
Тонкие чуть зеленоватые пальцы осторожно гладят белоснежные перья. Крылья вздрагивают от прикосновения, и пальцы испуганно сжимаются.
– Прости, – шепчет она, – тебе больно?
Как объяснить свои чувства той, у кого никогда не было крыльев? Той, чья магия забирает, а не отдаёт?
– Нет, – взмах, и он осторожно прикрывает обнажённые плечи девушки, ощущая почти чувственное удовольствие от стремительно бегущей сквозь него силы. – Мне хорошо!
И когда он рухнул обратно на заснеженную холодную улицу, придавленный памятью, он всё уже знал. Почему не чувствовал радости, почему не завёл семью, почему любил ходить по пустынным улицам, будто выискивая кого-то… Он и правда искал, всю свою жизнь, и только теперь точно знал, где закончатся эти поиски.
Он тряхнул головой. Разжал сведённые судорогой пальцы. И засмеялся. На него смотрели, как на безумного, а он всё смеялся, смеялся… А скрипка всё пела.
Тогда он шагнул назад, прямо так, как стоял — спиной, словно забыв, как ходят обычно люди. Перед ним расступились, и он выпал из плотной толпы. Всё смеясь, развернулся и побежал. По пути на кого-то наткнулся, вроде бы даже сбил с ног. Но был так ошарашен своей проснувшейся памятью, что даже не извинился и вообще будто бы не заметил.
Проходимец даже не извинился и вообще будто бы не заметил! Ругаясь на чём свет стоит, бабка Глафира выбиралась из сугроба. Проклятая музыка наконец стихла и народ принялся расходиться. Сердобольные граждане, увидев старушку, заохали, помогли ей подняться. Вместе повозмущались бессердечностью нынешней молодёжи. Это же надо так мчаться, что, сбив бабушку, даже ей не помочь! Хулиганьё и хамы вокруг, куда не ткни! Только и норовят обидеть, обчистить, обмануть…
Тут бабка Глаша поняла, что слегка перегнула, и, подпустив слезу в голос, принялась причитать:
— Ох, помогите, люди добрые, мандаринки собрать, внучатам купила, а теперь эвона куда они все раскатились…
По снегу и правда, весело переливаясь оранжевыми боками, рассыпались мандарины. Несколько прохожих уже собирали их и складывали обратно в бабкин пакет.
— Ой, спасибо, спасибо вам! Ой, дай вам бог здоровьичка! — елейно приговаривала старуха, зорко глядя, чтобы ни один мандарин не осел в чьём-то чужом кармане.
Никаких внучат у бабки Глафиры никогда не было, не довелось старой ведьме обзавестись в этом мире потомством. Мандарины она припасла для спиногрызок соседки, мерзопакостного отродья, что целыми днями скакали, как кони, визгливо смеялись, орали и делали всё, лишь бы досадить живущей за стенкой пожилой женщине. Любовно отбирая мандарины поспелее, бабка нашёптывала над каждым заклятие червобоя. Лучше бы, конечно, над яблоком, но кто теперь вообще яблоки ест? Зажрались нынешние детишки, и мандарины-то не наверняка, что съедят. Но ничего, хоть один-то попробуют, а им и того достанет. Помереть не помрут, а весёлости поубавится. А там и глядишь — в лечебнице полежат, наберутся-то уму-разуму.
С теми мыслями бабка поковыляла прочь, охая и нарочито стеная над ушибленною спиной. И хотя зорко следила за своими помощниками и считала усердно фрукты, но почему-то так и не заметила, что одного мандарина в пакете не достаёт.
Ха, не заметила бабушенция, что одного мандарина в пакете не достаёт!
Пашка воровато оглянулся, запихнул мандарин в разорванный карман куртки и припустил вниз по улице. Через полсотни метров отдышался и пошёл медленней, разглядывая принарядившийся город. Пашка домой не спешил, он собирался всю ночь провести здесь, на улице. Его дом — бледно-жёлтое здание с гордым названием «Центр содействия семейному воспитанию», а на деле обычный детдом, — сегодня был для него закрыт. Прямо с утра, когда Колька Бегемот пригрозил все ноги переломать, как только его, Пашку, найдёт. Колька мог, а ноги Пашке были нужны, поэтому он выбрался через окно в ванной комнате, а оттуда по старому дубу прямо через забор — и на улицу. Проверенный способ побега не подвёл и сейчас, только от Мурковны наверняка попадёт за сорванные бумажки. По осени они тщательно залепили все окна ватой и заклеили бумажными полосками, чтобы не дуло. Ванька Мелкий тогда Бегемоту нечаянно на ногу клея налил, а потом за то две недели светил фонарями. Нет, сегодня обратно Пашке точно нельзя.
Он приуныл было, но потом довольно заулыбался, вспомнив красного Бегемота и отводящих глаза пацанов. Ржать, конечно, никто не посмел, но слухи разносятся быстро, и уже через час весь детдом шептался за спиной Бегемота. Власть узурпатора пошатнулась, и рукой правосудия был не кто иной, как он, Пашка! Это он подложил пакет с водой под Бегемотово покрывало, и когда тот по обыкновению бухнулся после завтрака на кровать, вода выплеснулась, оставив на его штанах недвусмысленное пятно. Честное слово, это стоило праздничного ужина и даже подарков, которые наверняка сегодня будут вручать от какого-нибудь благотворительного фонда. Бегемот знал, что Пашка телефон просил, и теперь, наверное, думает, что уж жадность-то вынудит его прийти к ужину. Не дождётся!
Мысли о несбывшемся телефоне заставили его грустно вздохнуть.
Холодало.
Вокруг сновали весёлые люди, компаниями и парочками, и только Пашка брёл совершенно один. Сунулся было в бар, но оттуда его сразу погнали, даже ноги согреть не успел. Забежал в супермаркет, хотел стянуть что-нибудь, но магазин уже закрывался, и усталая продавщица тоже выставила его вон. Пашка шёл к главной площади, где в толпе наверняка будет теплее, и жевал мандарин. Хотел сначала оставить до боя курантов, а потом подумал, что ничего, найдёт ещё что-нибудь. Народ сегодня праздничный, добрый, чем-то да угостят.
По карманам Пашка принципиально не шарил. Отчим когда-то учил, но Пашке было противно, да и попасться боялся. А вот сделать голодный вид, в глаза жалостливо заглянуть — это легко. Главное, чтоб дурацкие вопросы не задавали, а то пэпээсников сегодня полно, быстро назад в детдом отконвоируют. А там уж Бегемот его встретит с распростёртыми, как говорится, объятиями…
Первый приступ боли настиг Пашку почти у самой площади. Он остановился, отдышался. Вроде прошло. Пошёл потихоньку дальше, припоминая, что с утра у него в животе побывало. Каша на завтрак, потом пара карамелек в кармане нашлась. И мандарин вот. Негусто выходит, вот брюхо и взбунтовалось.
А потом приступы пошли один за другим, отпуская лишь на секундочку, чтоб Пашка успел вздохнуть, и снова набрасываясь, выворачивая внутренности наизнанку. Он упал на колени, потом улёгся на землю, свернулся калачиком и заорал. Стали собираться люди. Что-то спрашивали о родителях, о том, где болит, тормошили и дёргали. Пашка только стонал через зубы. В живот будто бы раз за разом кто-то вонзал раскалённый меч, проворачивал, на секундочку вытаскивал, а потом снова вонзал.
Расталкивая народ, подбежал молодой человек с чемоданчиком. Сначала тоже накинулся с вопросами, потом понял, что Пашке не до них, и стал набирать что-то в шприц. После укола чуть-чуть отпустило, но в голове всё поплыло. Пашку, как лежал — на боку — загрузили на носилки и унесли в скорую. Потом он, будто президент, с мигалками и сиреной, летел через сверкающую гирляндами ночь, а рядом сидел парень, выдернувший из Пашки обжигающий меч. Рана от меча ещё ныла, пульсировала, но по крайней мере дышать Пашка мог.
Затем были больница и сотня вопросов, но Пашка по-партизански молчал. Когда боль чуть-чуть отпустила, он быстро смекнул, что чем дольше будет не узнан, тем больше времени проведёт здесь, в больнице. Даже расстроился, что раньше не додумался притвориться больным. Сидел бы себе, как король, в тепле, больничный обед жрал, а не шатался по мёрзлому городу.
В него чем-то светили, возили по животу мокрым щупальцем, тыкали иглами, выкачали литров сто крови. Короче, издевались, как могли, но так ничего и не обнаружили. Тогда заселили в пустую палату и оставили до лучших времён. Там оказалось прохладно, окна, как и в детдоме, были заклеены, но от них всё равно дуло. Пашка хотел выйти в коридор, но пробегавшая мимо медсестра не пустила. Обняла за плечи, завела обратно в палату. Принесла второе одеяло и тёплой воды. Сказала, что есть ему сегодня нельзя, вдруг операция.
Он лежал, завернувшись в одеяло, а она сидела на стуле рядом с кроватью и тихонько уговаривала рассказать о себе. Дескать, как же так, ты здесь, а родители тебя ищут, волнуются, вот это праздник ты им устроил!
И такая она была добрая, что Пашка неожиданно для самого себя размяк и проболтался, что нет у него никаких родителей и некому волноваться. Где-то внутри, вопреки обычному Пашкиному скептицизму, проснулась старая детская надежда на чудо. Он притворялся, что её давно нет, он же вырос. Но она всегда сидела где-то внутри, а сейчас, вдруг, выбралась и стала нашёптывать: «Расскажи, расскажи этой доброй темноглазой женщине о своих бедах, вон как она смотрит, вон как внимательно слушает. Она непременно проникнется и полюбит тебя, и заберёт к себе, и больше не придётся возвращаться в это мерзкое здание с облупленной жёлтой краской к проклятому Бегемоту. И Мурковна тебя больше не будет наказывать, и всё станет прекрасно, потому что в Новый Год всё сбывается».
Пашка так разозлился на себя за это всколыхнувшееся, живое, что сразу замолк и только смотрел на медсестру исподлобья. Потому что нет никаких чудес, а всё, что он тут себе за минуту придумал, просто-напросто не-воз-мож-но!
Нет, это просто-напросто невозможно! Не бывает таких совпадений! И быть не может. Она же только-только стала задумываться… Но мальчик так похож на Кирилла! Такой же худенький, черноволосый, так же морщит нос и поджимает губы. А когда, разволновавшись, он дёрнул себя за мочку, у Веры едва не остановилось сердце. Она никогда не видела, чтобы дети так делали. Они ногти грызут, пальцами хрустят, губы кусают. Сам себе выкручивал ухо только её Кирилл, за что она постоянно на него ругалась. А теперь — вот этот волчонок…
Мальчик смотрел на Веру, злобно прищурившись, но блестящие глаза выдавали волнение. Бедный, бедный ребёнок. Она сразу поняла, что детдомовский, хоть он не говорил поначалу. А почему не говорил-то? Неужто лучше в больнице? Что же там у них происходит? Может, он и болезнь симулировал. Анализы-то почти в норме.
— Давай сделаем вот что, — сказала Вера. — Моя смена давно закончилась, и я сейчас убегу. Но ведь сегодня Новый Год, как-никак, а ты тут застрял. В отделении почти никого не осталось, да тебе и выходить нельзя, не зря же ты в боксе лежишь — карантин. Но у меня есть ноутбук с фильмами, я его иногда оставляю детям. И тебе оставлю, а потом как-нибудь заберу. Хочешь?
Он кивнул, настороженно следя за ней взглядом.
— Вот и хорошо!
Вера сходила в ординаторскую за ноутбуком, включила, показала, где фильмы. Мальчик пытливо смотрел на неё, будто чего-то ещё ожидая, и под этим взглядом Вера чувствовала себя не в своей тарелке (отмахнулась от ребёнка, откупилась какими-то фильмами…)
— Всё понял?
Он кивнул.
— Скажи хотя бы, как твоё имя.
Опять этот взгляд. Тяжёлый, испытывающий. Вера решила — не скажет. Снова промолчит, как пить дать.
— Пашка.
Взгляд тяжёлый, а голос тонкий, испуганный. Мол, не подведи, тётка, не выдай. У Веры в горле откуда-то появился комок, да там и остался.
Она молча потрепала его по макушке и вышла.
Снег шёл целый день и больничный двор превратился в сказочный лес. Ветви елей гнулись под тяжестью, дорожек не было видно. Хрустя сапогами, Вера пошла к остановке. Ленка её уже заждалась, телефон оборвала. Вера должна была прийти на два часа раньше, но никак не могла вырваться с работы, а потом ещё этот ребёнок…
Пашка.
В сумке лежала бутылка шампанского, конфеты и подарки для Ленкиных дочек. Подруга жила почти в центре, в старой коммуналке на набережной. Вера втиснулась в душный автобус, и всё время, пока ехала, ощущала странное. Будто за ней через автобусный салон и дальше по улице тянется прозрачная, но очень крепкая нить. Тянется по асфальту, растворяясь в снегу, путается о дорожные знаки, цепляется за машины и исчезает лишь где-то на втором этаже детского хирургического отделения.
— Ура-а-а-а, тётьвера пришла!!!
С порога на Веру налетел визжащий вертлявый комок. Ленкины дочки-близняшки никогда не отличались спокойствием, но сегодня, в предвкушении подарков, превратились в маленький вихрь.
— Господи, они меня с ума сведут. — Подруга вышла из кухни, цыкнула на детей, и те унеслись назад в комнату, выдернув при этом из рук Веры пакет с подарками.
— У тебя растут налётчицы, — засмеялась Вера и расцеловала подругу. — С наступающим!
Пока раздевалась, всё слушала, как Лена сходит с ума со своими чересчур бойкими детьми и как постоянно боится, что они что-нибудь вытворят эдакое, после чего дом из руин будет уже не поднять.
— Сегодня заявили мне, что хотят стать пиратами, и им срочно требуется попугай… А что ты так поздно-то? Я уже думала не дождусь, придётся с этими пиратками ром вместо шампанского пить.
— Да столько работы, знаешь… Всё никак не могла…
— Не-ет, — протянула Лена, прищурившись. — Какая-то ты не такая. Мужчину что ли встретила? Ну колись давай, я же тебя сто лет знаю, не скроешь.
— Ага, — вздохнула Вера, проходя на кухню. — Встретила. Кажется.
Стянула со стола кусочек солёного огурца, пожевала.
— А ты чего одна, где соседи?
— Разъехались все на праздники, одна бабулька осталась. Сидит у себя, «Иронию судьбы» смотрит, — отмахнулась Лена. — Ты с темы-то не съезжай! Рассказывай!
И Вера рассказала. О том, как неделю назад увидела передачу о детском приюте. Как эта передача натолкнула её на мысль взять ребёнка на попечение. И как сегодня к ним в отделение привезли мальчика, потрясающе, просто до жути похожего на Кирилла. Как она теперь места себе не находит. И уже не знает, что делать.
— Я ведь хотела помладше мальчишку взять, понимаешь… — задумчиво говорила Вера. — Да и не то что хотела… Так, подумывала. Но этот пацан просто ниоткуда ведь появился. И ещё в Новый Год… И вообще…
Лена молча достала из холодильника бутылку вина, штопор и, выдернув пробку, разлила золотистую жидкость в бокалы.
Разлив золотистую жидкость в бокалы, Лена посмотрела сквозь неё на подругу.
— Проводим старый год, — протянула один бокал Вере. Та взяла и, не чокнувшись, машинально глотнула. Мыслями явно витая далеко-далеко отсюда. Где-нибудь через семь остановок в старом больничном крыле.
Лена пристально следила за ней. Сказала, вздохнув:
— Да-а-а, ну и дела. Слушай, ты только мальчика этого раньше времени не идеализируй. Ты ведь понимаешь — если он внешне на Кирилла похож, это ещё не значит…
Она осеклась, не зная, что сказать, чтобы не обидеть подругу. Пять лет назад, когда их с Кириллом на светофоре сбила машина, Вера чуть с ума не сошла. Сама выжила, а вот сын… Лена тогда думала, что не удержит подругу, что та найдёт способ вслед за Кириллом отправиться. Но Вера набралась сил, пережила, перемучилась. Нарастила шрамов, панцирем покрылась. Посвятила себя работе. А теперь вдруг…
— Как его хоть зовут-то? Сколько лет?
— Паша его зовут, — подруга отхлебнула вина и отставила в сторонку бокал. — А лет… Не знаю, он не сказал. На вид примерно одиннадцать.
— Понятно.
Кириллу как раз сейчас было бы одиннадцать.
— Да знаю я, что ты думаешь, — поморщилась Вера. — Что я двинулась, да? Решила погибшего сына заменить? Это не так, Лен. Его не заменишь. Никем, никогда. Пашка другой, я понимаю. Просто… Он будто Кирилла брат, которого никогда не было, и вдруг — раз, появился. Понимаешь? Он почему-то кажется таким родным мне, таким… Ладно! Хватит об этом. Новый год, а я тут расквасилась. Завтра проснусь, на свежую голову и подумаю.
— Вот и правильно! — облегчённо улыбнулась Лена. — А то у меня ещё не все салаты нарезаны. Некогда душевные муки испытывать!
Вера натянуто рассмеялась, схватила нож.
— Давай сюда свои салаты, сейчас мы их…
— Леночка-а-а, — раздалось от дверей.
Опираясь о притолоку, там стояла маленькая старушка с пакетом мандаринов.
— Леночка, — повторила она, — я вот чего принесла. Возьми малышкам, не побрезгуй. С наступающим вас!
— Ой, спасибо, баб Глаша, — Лена взяла мандарины, положила на стол. — Останетесь с нами новый год встречать?
— Что ты, что ты, деточка! — замахала старушка руками. — Пойду к себе. Президента послушаю да спать лягу. Что я вам тут, молодым, мешать буду…
— Да нет, что вы, не будете вы нам…
Но бабуля уже зашаркала обратно по коридору.
Подруги переглянулись и захихикали.
— Ой, слушай! — оборвала смех Вера. — Я бы на твоём месте мандарины детям не давала. Пашка говорил, как раз после мандарина у него живот разболелся. Там подозрение на аппендицит, по анализам небольшое воспаление. Так, ничего критичного, ну а вдруг отравление?
— Ну ты паникёрша, мы этими мандаринами уже объелись и ничего, — Лена улыбнулась. — Так что тут если и возникнет интоксикация, то не от отравления, а от переедания.
— Мама-мама-мама-мама!!! — две обезьянки выпрыгнули из комнаты и заскакали по кухне. — А ты долго ещё? А сколько? А мы хотим на улицу! На санках! С горы! Пойдём! Мы ненадолго! Ну ма-а-ам!!!
Лена посмотрела на Веру. Та пожала плечами.
— Пойти что ли и правда чуть-чуть подышать?
— Конечно, пойдём! Никуда твои салаты не денутся.
Они быстро оделись и выскочили на улицу. Из приоткрытой баб-глашиной двери сверкнул прищуренный глаз.
Снег идти наконец перестал. Теперь он морозно искрился в свете фонарей и хрустел под ногами.
— Нет, не потащу я вас! — в который раз сказала Лена двум прыгающим космонавтикам в комбинезонах. — До горки дойдём — покатаетесь, а сейчас пешочком, сил моих нет вас возить.
Вика и Ника не стали настаивать, унеслись вперёд. Подруги не спеша шли следом. Неожиданно на набережной оказалось немало народу. Лена-то думала, что уже все по домам-по гостям разбежались. В крайнем случае, на центральной площади на ёлке, а здесь-то чего? Но людей было много. Куда-то шли, смеясь и болтая, толкаясь и бросаясь снежками.
— Здорово как! — сказала Лена. — Где наши семнадцать, а?
— Не знаю, где твои, а мои со мной, — усмехнулась Вера. — Целых два раза.
Они расхохотались.
Девчонки впереди упали и принялись барахтаться в снегу. Вера молчала, задумчиво глядя под ноги. Лена посмотрела на подругу, вздохнула.
— Ве-ер, — протянула, останавливаясь. Та сделала ещё пару шагов, потом оглянулась и вернулась назад.
— Что?
— Ну ты же не здесь, я вижу. Вер! Верочка. Посмотри на меня. — Лена, прищурившись, заглянула подруге в глаза. — Знаешь что? Иди встреть Новый Год с мальчишкой.
— Что?..
— Тебе же покоя до завтра не будет. Иди, Вер. Иди, правда.
— А вы?
— А что мы? С моими мартышками не заскучаешь.
— Это точно, — растерянно рассмеялась Вера, оглядываясь. Будто уже искала такси. «Правильно сделала, что сказала», — подумала Лена. — А ты не обидишься? Честно?
— Ну честно, честно!
— Спасибо!!! — Вера взвизгнула и повисла на шее у Лены. — С наступающим тебя! Ты самая лучшая!
— Это тебе на Новый Год! — смеялась Лена, обнимая подругу.
Впереди дружно ворочали снежный ком Вика и Ника. Небо прояснилось и сверкало серебристыми гирляндами звёзд. Вера умчалась, не дожидаясь такси, вокруг сновали люди. На ступенях набережной сидела девушка и грустно смотрела на лёд.
Света сидела на ступенях и грустно смотрела на лёд. Прошёл ещё один год. Всякое было — плохое, хорошее. Но, как всегда, чем ближе подступал конец декабря, тем сильнее Света замыкалась в себе. Тем больше грустила. Обычно весёлая и общительная, к празднику она словно впадала в прострацию. Ничего не хотелось делать. Никого не хотелось видеть. «Прошёл ещё один год», — постоянно билась мысль в голове. Ещё один. И совсем уж безумное: «Без него». Безумное, потому что Света никак не могла понять: без кого? Что ещё за такой Он?
Пару недель назад она рассталась с очередным парнем, снова убедившись, что он был не Он. Что вокруг в нескончаемой человеческой толчее нет одного — нужного ей. Словно вокруг были люди-пустышки. Декорации, куклы, созданные специально, чтобы помешать ей увидеть того, настоящего. Живого. Это дикое чувство накатывало именно к Новому Году, всё портя и мешая жить. И сколько Света ни обещала себе, что в следующем году всё будет иначе, всё равно сделать ничего не могла. Это было сильнее её, и проходило только к концу зимы, к марту. Тогда из злобной мегеры она снова превращалась в обычную счастливую Свету и была такой ровно до декабря, когда с каждым днём ей становилось всё хуже.
Невозможно так больше, думала Света. Все люди как люди, празднуют, веселятся, а я, как дура, сижу на холодном камне, смотрю на застывшую воду. Зачем, почему? Какого чёрта я торчу тут? Как будто пойти больше некуда!
Пойти ей было куда. Её звали встречать Новый Год в три разных компании, и в каждой Света обещала подумать. Заранее зная, что, как всегда, просидит до полуночи у реки, а потом вернётся домой, залезет под одеяло и будет лежать без сна, глядя в стену. Отвратительно!
— Мне надо к психологу, — сказала вслух Света, глядя на лёд. — А может, и к психиатру.
Решено — после праздников она запишется к врачу. Это ведь ненормально – то, что с ней происходит. Сезонное обострение, вот как это называется. Только у обычных сумасшедших оно бывает осенью или весной. А у неё, Светы, зимой вот.
— И хватит торчать тут! — злобно прошипела себе под нос и поднялась на ноги. Тело усиленно боролось с ней, ноги будто свинцом налились, притягивая обратно к ступеням.
— Нет, — упрямо покачала головой Света и огляделась. — Хватит. Сейчас я пойду и…
Слова застряли в горле. Она задохнулась, закашлялась. Зажав рот рукой, смотрела, как, расталкивая прохожих, к ней приближается растрёпанный черноволосый парень в сером пальто. Реальность вдруг разбилась на отдельные кадры. Вот он увидел её. Остановился. Прижал кулак ко рту. И пошёл навстречу медленно-медленно, будто бы через силу. А Света всё так же стояла, не способная сдвинуться с места.
А когда он, наконец, подошёл к ней и обнял — без слов, молча, — она вцепилась в него в ответ, как умирающий от жажды в бутылку с водой. Это был он, он! Нет! Это был Он. Сразу, без предупреждения, нахлынуло понимание, зачем она сидела здесь, зачем каждую зиму проводила на набережной и всё ждала, ждала, ждала. Они договорились так. Давно, много-много жизней назад. Сколько? Света не помнила. Знала только, что много. Знала только, что ни в одной она не была счастлива.
— Я оббегал все набережные, — сказал Марк, осторожно взяв лицо Светы в ладони и заглянув ей в глаза. — Я, представляешь, вообще всё забыл, и только сейчас…
Уткнувшись губами в её ярко-рыжую макушку, обнял крепко-крепко, будто боясь потерять снова. И тогда Света вспомнила.
Воздух плавился от жары. Свет печей растекался по всей пещере, тени плясали на стенах, странные, ни к чему не привязанные.
Они стояли, крепко сцепившись руками. Боясь, что если сейчас отпустят друг друга, то уже никогда не найдут.
Кузнец сурово смотрел на них с высоты своего гигантского роста.
— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил он парня и наклонился, опираясь на здоровенный молот. — Тебе не будет счастья без неба, и в конце концов ты возненавидишь её за свой собственный выбор.
Парень упрямо качнул головой.
— Я всё решил. Она готова отказаться от речного народа, а я откажусь от крыльев. Без неба я смогу жить, а без неё — нет.
Кузнец покачал головой и выпрямился.
— И ведь не молод ты, чтобы творить глупости! Она же сможет встречаться с Рекой, а ты крылья уже не вернёшь.
— Всё равно!
— Ну хорошо, — сказал Кузнец. — Ладно. Что я тебя уговариваю? Мне это не трудно. Крылья прижечь, судьбу обоим перековать — дело пяти мгновений. Никто не будет возражать против ваших чувств — речной народ забудет о ней, небесный никогда не вспомнит тебя. Вы станете простыми людьми, проживёте долго и счастливо. Этого вы хотите?
Они синхронно кивнули.
— А дальше-то что? — усмехнулся Кузнец. — Проживёте одну жизнь и умрёте, как люди? А Вечность?
Они растерянно переглянулись.
— Лучше одну жизнь, но с ней, — сказал парень. И неуверенно добавил: — А какой у нас выбор?
— Выбор есть, — опять усмехнулся Кузнец. — Он всегда есть…
И они его сделали. Выбор остаться друг с другом навеки. И когда, держась за руки, они стояли на пороге Вечности, Кузнец давал им последние указания, а они безотрывно смотрели друг другу в глаза.
«Только не отпускай!» — молил её взгляд.
«Ни за что!» — клялся его.
— Жар Вечности самый сильный, — напутствовал их Кузнец. — Если выдержите, не разожмёте рук, попадёте в другой мир вместе. Вечность перекуёт ваши судьбы, соединит их, сплетёт навсегда. Но главное — вы сохраните себя. И вода, и воздух будут подвластны вам. Останется только найти там друг друга.
— И всё? — легкомысленно спросила Она.
— И всё, — хитро улыбнулся Кузнец.
Пока шли по набережной, крепко друг за друга цеплялись. Теперь — знали точно — всё станет иначе. Теперь — знали наверняка — вся Вечность лежит перед ними.
Краешком глаза Света заметила двоих идущих навстречу мужчин. Один, в пальто, шляпе и шарфе, неторопливо шагал, заложив руки за спину. Второй, в лёгкой распахнутой куртке, будто и вовсе не чувствовал холода. Он улыбнулся Свете, и она кивнула ему. Вдруг показалось — непонятно почему — что она давным-давно его знает.
Им всем постоянно казалось, что они его знают. С ним всё время здоровались, а он улыбался, кивал в ответ, иногда даже подмигивал. Конечно, они не знали его, просто что-то чувствовали.
Конечно, он всех их отлично знал.
— Честно сказать, я не верил, что у тебя всё получится, Дирижёр, — монотонно бубнил Инспектор, качая головой. — Когда Мастер отдал тебе этот город — подавленный, угрюмый, несчастный, я тебе правду скажу: в тебя не верил никто. Но то, что я вижу теперь… Скажи честно, как тебе удалось его высветлить? Ведь даже Фонарщик не справился.
— О, — Дирижёр рассмеялся. — Это было не так трудно. У каждого человека есть свой собственный свет, своя музыка. Надо только её услышать. Направить свет одного в нужную сторону совсем просто, соединить двоих тоже легко. А вот сплести симфонию из нескольких людей сразу — это уже мне не под силу. Для этого нужны Музыканты. Моё дело маленькое — отыскать их и немного направить. А дальше они отлично справятся сами.
Инспектор покачал головой, оглядываясь вокруг. Музыканты, симфония… Странные они всё-таки, эти Созидатели. Никогда их не понимал!
В старой коммунальной квартире, отыскав в шкафу купленный в подарок пуховый платок, Лена стучалась в комнату бабули-соседки.
— С Новым Годом, Глафира Егоровна! — улыбнулась, протянув старушке свёрток.
— С Новым Годом, с Новым Годом! — скакали вокруг Вика и Ника, а потом, поднырнув под руку старухи, забежали к ней в комнату.
Та проводила их недобрым взглядом.
— Девочки, — строго крикнула Лена, — а ну-ка на выход!
— А-а-ах! — раздалось дружно оттуда. — Это что-о-о-о, настоящий ведьминский шар?!
— А ну быстро сюда! — разозлилась Лена.
— Погоди-ка, — остановила её бабка. — Где вы увидели шар, детки?
— А вот! — Ника указала на полку.
— Ну что вы придумали! — нервно рассмеялась Лена. — Это обычный снежный шар, игрушка.
— Верно, игрушка, — пробормотала старуха, вглядываясь в детей.
И как это она сразу не заметила, дура старая. Силищи-то в них сколько, в обеих! Неужто на старости лет Глафире преемниц удалось отыскать? Ну это всё меняет.
Она улыбнулась.
— Да ты заходи, Леночка, заходи. И вот ещё что… По телевизору говорили, что мандарины нынче плохие пошли, дети ими травятся напропалую. Так что ты лучше выкинь их, бережёного Бог бережёт.
В детском отделении на втором этаже сидел на кровати Пашка. Живот больше совсем не болел, и Вера Васильевна сказала, что завтра принесёт ему домашней еды. Он боялся даже думать, зачем она это сказала. Не хотел размышлять, почему она вдруг вернулась на работу вместо того, чтобы встречать новый год дома с друзьями. Он просто смотрел кино, а за окном вспыхивали фейерверки. И всё у него было прекрасно.
Уже под утро, когда город совсем опустел, Алика и Беляш вернулись от мамы домой.
— Да, ну и бардак мы тут развели, — посетовала Алика, разуваясь в прихожей. — Надо завтра сделать уборку. Или послезавтра. Там видно будет, правда, Беляшик?
Кот не ответил.
Раздевшись, Алика привычно положила блокнот на прикроватную тумбочку — вдруг завтра ей удастся набросать в нём новую мелодию.
И если так и выйдет — проверено — день будет очень удачным!
Автор: Ирина Невская
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ