— Это не твой дом, Люба! Не твой, поняла? Хватит тут хозяйничать, будто барыня какая! — голос Анны Петровны дрожал от злости, а её пухлые пальцы сжимали край клетчатой скатерти, будто собирались её сдернуть со стола.
Люба, стоя у плиты, не обернулась. Она помешивала деревянной ложкой в кастрюле, где пыхтел борщ, и только плечи её чуть напряглись.
— А чей же он, Анна Петровна? Ваш, что ли? — спокойно, почти насмешливо ответила Люба, наконец повернувшись. Её тёмные глаза сверкнули, но голос остался ровным. — Дом этот покойной тёти Клавы, а она мне его завещала. Бумаги у меня, всё по закону. Чего вы шумите?
Анна Петровна фыркнула, откинулась на стуле и скрестила руки на груди. Её лицо, морщинистое, но всё ещё румяное, пылало от возмущения.
— Бумаги! — передразнила она. — Да что твои бумаги? Клава, царствие ей небесное, последние годы сама не своя была, вот ты и подсуетилась, охмурила старуху! А я, между прочим, её родная сестра, мне этот дом по праву положен!
Люба выключила газ, сняла с плиты кастрюлю и аккуратно поставила её на подставку. Она вытерла руки о фартук, завязанный на тонкой талии, и посмотрела на гостью. Анна Петровна, несмотря на свои шестьдесят пять, держалась крепко: широкие плечи, тяжёлая поступь, голос, как у базарной торговки. Люба, напротив, была худенькой, с лёгкими движениями, но в её взгляде читалась сталь.
— Анна Петровна, — начала она, стараясь говорить мягче, — я тётю Клаву не охмуряла. Она сама меня звала, когда болела. Кто ей суп варил? Кто лекарства приносил? Вы, что ли, каждый день из города мотались? А я тут была, рядом, в деревне. И завещание она при мне писала, с нотариусом. Всё честно.
Анна Петровна вскочила, стул под ней скрипнул.
— Честно? — прошипела она. — Ты, Любашка, чужая в этой деревне! Приехала пять лет назад, откуда-то из-под Рязани, и сразу вцепилась в Клавин дом! А я тут всю жизнь прожила, я с ней в этой избе росла, пока ты в своих городах шлялась!
Люба вздохнула, подошла к столу и налила в две кружки чай из заварочного чайника. Одну подвинула Анне Петровне, вторую взяла себе.
— Садитесь, тёть Ань, — сказала она устало. — Давайте без крика. Хотите чаю? Я вон пирог испекла, с яблоками, как тётя Клава любила.
Анна Петровна посмотрела на кружку, потом на Любу, но садиться не стала. Она ткнула пальцем в сторону окна, где за шторкой виднелся ухоженный огород.
— И огород этот не твой! — продолжала она. — Картошку я сажала, грядки я полола, пока Клава жива была. А ты теперь тут цветочки развела, как в журнале!
Люба невольно улыбнулась. Она действительно посадила вдоль забора бархатцы и флоксы, и огород теперь выглядел наряднее, чем при тёте Клаве. Но улыбка её быстро угасла.
— Огород я сама копала, — твёрдо сказала она. — И картошку, и морковь, и всё остальное. Вы, тёть Ань, в прошлом году сюда три раза приезжали, я считала. А я тут каждый день.
Анна Петровна открыла было рот, но тут за окном послышался детский смех. Люба выглянула: её восьмилетняя дочка Соня бегала по двору с соседским мальчишкой Петей, гоняя старого рыжего кота Барсика. Кот лениво уворачивался, а дети хохотали, размахивая ветками.
— Соня! — крикнула Люба, приоткрыв окно. — Не мучайте Барсика, он старенький! Иди лучше руки мой, обедать будем!
Анна Петровна, воспользовавшись паузой, снова заговорила, но уже тише, будто выдохлась:
— Вот и дочка твоя тут чужая. Детишек местных она не знает, всё с этим Петей таскается. А он, между прочим, сынок Нинки, а Нинка — моя кума. Они тоже считают, что дом этот мой, а не твой.
Люба резко повернулась.
— Хватит, Анна Петровна, — её голос стал холоднее. — Я устала это слушать. Дом мой, и точка. Если вам так неймётся, идите в суд, подавайте иск. Но я вам сразу скажу: бумаг у меня достаточно, и свидетели найдутся. А теперь давайте или чай пить, или до свидания.
Анна Петровна замерла, глядя на Любу. Её глаза сузились, но она всё же села, взяла кружку и отхлебнула чай.
— Горячий, — буркнула она. — Сахар где?
Люба молча подвинула сахарницу. За окном Соня с Петей уже бежали к крыльцу, громко споря, кто быстрее добежит. Дверь хлопнула, и в кухню влетела Соня, раскрасневшаяся, с растрёпанной косичкой.
— Мам, а Петя говорит, что Барсик его кот, а не наш! — выпалила она, переводя дыхание. — А я говорю, что он наш, потому что живёт у нас!
Люба рассмеялась, потрепала дочку по голове.
— Барсик общий, Сонечка. Он у всех живёт, где покормят. Иди, умойся, борщ остывает.
Петя, стоя в дверях, смущённо топтался.
— Тёть Люба, а можно я тоже с вами поем? Мама на работе, а дома только хлеб остался, — тихо спросил он.
— Конечно, Петя, садись, — улыбнулась Люба. — И ты, Соня, зови его в гости, не стесняйся.
Анна Петровна, глядя на детей, вдруг смягчилась.
— Ишь ты, хозяйка, — пробормотала она, но уже без прежней злости. — Ладно, наливай свой борщ, попробую, что ты там наварила.
Люба поставила перед всеми тарелки, положила сметану, нарезала хлеба. Пока дети ели, шумно обсуждая, как Барсик чуть не поймал воробья, Анна Петровна ела молча, но внимательно следила за Любой. Та двигалась по кухне ловко, будто танцевала: то подольёт компота, то уберёт крошки со стола.
— А всё-таки, Люба, — начала Анна Петровна, когда тарелки опустели, — как ты решилась сюда переехать? Из города, с ребёнком, в нашу глушь? Небось мужик тебя бросил, вот ты и сбежала?
Люба замерла, ложка в её руке дрогнула. Соня посмотрела на мать, но та только покачала головой.
— Не бросил, тёть Ань, — тихо ответила она. — Умер. Пять лет назад. А сюда я приехала, потому что тётя Клава позвала. Она мне как мать была, когда я в детдоме росла. Она меня к себе брала на каникулы, учила пироги печь, грядки полоть. Вот я и вернулась, когда беда случилась.
Анна Петровна кашлянула, отвела взгляд.
— Ну, это... не знала я, — пробормотала она. — Клава, значит, тебе роднёй была?
— Не роднёй, а ближе, — ответила Люба. — Она меня жалела, а я её. И Соню она любила, как внучку.
Соня, услышав своё имя, подскочила.
— Мам, а расскажи, как тётя Клава мне куклу шила! — попросила она. — Ту, с косичками!
Люба улыбнулась, но ответить не успела — за окном послышался шум. Кто-то громко стучал в калитку.
— Люба! Люба, открывай! — раздался голос Нины, матери Пети. — Это я, с работы пришла!
Люба вышла на крыльцо. Нина, высокая, с растрёпанными после смены волосами, держала в руках пакет с продуктами.
— Слышала, тёть Аня опять к тебе приставала? — выпалила Нина, едва увидев Любу. — Не слушай её, она всем деревенским уши прожужжала, что дом её. А я знаю, что Клава тебе его оставила. Она мне сама говорила, когда я к ней с пирожками заходила.
Люба кивнула, но в груди защемило. Она уже устала от этих разговоров.
— Спасибо, Нин, — сказала она. — Заходи, поешь с нами.
Нина вошла, поздоровалась с Анной Петровной, но та только буркнула что-то в ответ. Дети уже убежали во двор, и женщины остались втроём.
— Люба, — начала Нина, отхлебнув компота, — ты не думай, я за тебя. Но люди болтают. Говорят, ты дом продашь и уедешь. Это правда?
Люба покачала головой.
— Не уеду. Куда мне? Здесь Сонина школа, огород, дом. Я его ремонтировала, крышу чинила, полы перестилала. Это мой дом, Нина. И Сонин.
Анна Петровна вдруг хлопнула ладонью по столу.
— А я говорю, не твой он! — снова завелась она. — Клава бы мне его оставила, если б ты не влезла! Я бы тут жила, хозяйство вела!
Нина закатила глаза.
— Тёть Ань, вы в городе живёте, у вас квартира, пенсия. Зачем вам этот дом? Вы же сюда только летом приезжаете, да и то на пару дней. А Люба тут круглый год, с ребёнком.
Анна Петровна открыла было рот, но замолчала. Она посмотрела на Любу, потом на Нину, и вдруг глаза её заблестели.
— А мне обидно, — тихо сказала она. — Клава мне ничего не оставила. Сестра родная, а как будто чужая стала. Я же её навещала, когда могла...
Люба посмотрела на Анну Петровну и вдруг почувствовала, что злость уходит.
— Тёть Ань, — мягко сказала она, — Клава вас любила. Она мне рассказывала, как вы в детстве вместе по грибы ходили, как на речке купались. Она не хотела вас обидеть. Просто я была рядом, когда она болела. А вы далеко.
Анна Петровна шмыгнула носом, отвернулась.
— Ладно, — буркнула она. — Пойду я. Душно тут у тебя, Люба.
Она встала, тяжело ступая, вышла на крыльцо. Люба и Нина переглянулись.
— Не бери в голову, — шепнула Нина. — Она отойдёт. Просто зависть её гложет.
Люба кивнула, но в душе было неспокойно. Она вышла во двор, где Соня с Петей строили шалаш из веток.
— Мам, смотри, какой домик! — крикнула Соня. — Мы с Петей тут жить будем, как в сказке!
Люба улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Она посмотрела на дом — старый, но крепкий, с новыми наличниками, которые она сама красила прошлым летом. Это был её дом, её и Сонин. Но слова Анны Петровны всё ещё звенели в ушах.
На следующий день Люба пошла на почту, где работала сортировщицей. Там уже собрались соседки, обсуждали новости. Увидев Любу, они замолчали, но одна, тётя Валя, не выдержала:
— Люба, правда, что ты дом продавать будешь?
Люба нахмурилась.
— Нет, тёть Валь, не буду. Это мой дом, я его люблю. И Соня тут счастлива.
Тётя Валя кивнула, но в глазах её читалось сомнение. Люба вернулась домой поздно, усталая, но довольная — Соня уже спала, обняв свою куклу с косичками. Люба села на кухне, налила себе чаю и вдруг услышала стук в окно.
— Кто там? — крикнула она, подойдя к двери.
— Это я, Анна Петровна, — послышался голос. — Открывай, Люба, поговорить надо.
Люба открыла дверь. Анна Петровна стояла на крыльце, держа в руках свёрток.
— Вот, — неловко сказала она, протягивая свёрток. — Это Клавины платки. Я их нашла у себя, в сундуке. Она их любила, цветастые. Возьми, тебе нужнее.
Люба растерялась, но взяла свёрток.
— Спасибо, тёть Ань, — тихо сказала она. — Заходите, чаю попьём.
Анна Петровна покачала головой.
— Не буду. Поздно уже. Я просто сказать хотела... Прости, Люба. Наговорила я вчера лишнего. Дом этот твой, по праву. Клава бы так хотела.
Люба кивнула, чувствуя, как ком в горле тает.
— Ничего, тёть Ань. Я понимаю. Заходите завтра, пирог испеку.
Анна Петровна улыбнулась, впервые за всё время, и ушла в темноту. Люба закрыла дверь, развернула свёрток. Платки были яркие, с цветами, пахли лавандой — как тётя Клава. Она прижала их к лицу и вдруг заплакала, но слёзы были лёгкими, почти счастливыми.
Утром Соня, увидев платки, захлопала в ладоши.
— Мам, это как у принцессы! Можно я один надену?
— Можно, — рассмеялась Люба, завязывая платок на дочке. — Только не порви, это от тёти Клавы.
Соня побежала во двор, а Люба посмотрела в окно. Там, за забором, Анна Петровна полола свои грядки. Увидев Любу, она помахала рукой. Люба помахала в ответ. Дом был её, и никто больше не спорил.