Как рассказать о том, что убилось не сразу, а «по чуть-чуть»? Знаете, бывает — как будто пятно на обоях: сначала не замечаешь, а потом понимаешь — оно давно уже въелось в рисунок стены, стало частью дома. Так было со мной.
Я — Галина. Пятьдесят восемь, если уж честно — скоро пятьдесят девять, но мне никогда не хотелось считать эти года. Ведь зачем они, если каждый день похож друг на друга, как капля воды на каплю? Я ведь жила по чьим-то, не своим рельсам. Или — своей жизни не было вовсе? Иногда казалось: я превратилась в тень.
Мы с Виктором поженились ещё на третьем курсе. Мама мне говорила: "Не торопись, Галь, поживи для себя". А я — влюбилась. В его уверенность, голос, способность распорядиться — как нужно. Вот и отдала штурвал, даже не задумываясь. Так ведь проще, правда?
Дети у нас хорошие, уже выросли. Сын работает за границей, дочь — в областном центре, приезжают редко, да и то больше к Виктору: с ним весело, спор острый, он всегда затеет игру, подкинет мысль. Я рядом — для тёплого пледа, чая с лимоном, негромкого разговора у плиты. Смешно: в нашем доме я всегда была «фоном», только сейчас это понимаю. Тогда думала — так и надо.
Сначала Виктор любил мою мягкость. Говорил: "Ты как тихое утро: рядом — спокойно". Радовалась, старалась ещё «мягчее» стать. Лучше подстраивалась, гнулась, как ива: не спорить, не перечить, всё принять. Вдруг сказала что-то своё — и: «Опять в спор лезешь?»… Ответ ждёшь — получай молчание. Мне хватало и этой похвалы: "Ты у меня золотая, нервы мне не треплешь". А потом — похвал стало меньше.
В последние годы Виктор часто задерживался на работе. Становился раздражённым — придирчивым вплоть до цвета скатерти. Всё казалось, что я делаю не так: котлеты пережарила, новости рассказываю скучно, даже чай не того вкуса. И чем больше я старалась, тем холоднее вокруг. Ни ссор, ни разборок — просто морозный воздух, когда ты одна в большой квартире. А он — всё ищет повод уйти, всё оглядывается туда, за порог. Как будто ждал, что я громко хлопну дверью, — но я так и не хлопнула.
Помню этот вечер. Он вошёл… и глаза у него — чужие. Молча положил ключи, даже не снял куртки, сел на стул. Я была на кухне, месила тесто на пирог, как всегда, когда тянет себя занять, чтобы мысли не крутились.
— Галь, мне нужно поговорить, — голос хрипловатый, глухой. — Ты не обидишься, если я пойду…? Тут… в общем, я ухожу. Мне скучно. Ты же такая — прозрачная, что ли. Всё по мне, у меня даже желания спорить нет…
Он встал. Собрал какую-то дорожную сумку, как будто ждал этого самому себе. Постоял в дверях, посмотрел — и ушёл. Просто… ушёл.
Из коридора тянуло холодом. Я стояла, не двигаясь. Потом только поняла — ладони влажные, сердце где-то под рёбрами бьётся, в уши шумит.
Молчание… стало оглушающим.
***
Той ночью я почти не спала. Сначала сидела просто на кухне, накрывшись халатом поверх платья, дрожащими руками вытирала стол — снова и снова, зачем‑то проверяла чайник, подслушивала тишину. Она разрослась до потолков — насыщенная, густая тишина, как после крика, когда эхо ещё барахтается где‑то внутри. Нет — я не плакала сразу. Просто не понимала, что делать. Комната — как декорация, а я в ней — статист.
Утром всё было отталкивающе обычным. Кашу насыпала в тарелку машинально — правда, одна, впервые за много лет. Поймала взгляд свой в зеркале. Лицо мешком, усталое, но живое. Почему‑то стало стыдно — перед собой, перед тем отражением, что так старательно гнулось, изгибалось эти годы.
Смешно, Галя… Сколько раз ты переступала через себя, чтобы никого не ранить?
Дети, конечно, позвонили через день — узнав от отца, коротко: «Мама, держись». Сами заняты — у них дети, работа, ещё какая‑то жизнь. Ни упрёков, ни сочувствия — всё будто по инструкции.
Я пыталась заполнять дни делами. Перемыла холодильник, перебрала постельное бельё, поставила новые шторы. Всё — в пустоту. Словно вычёркивала себя из уравнения. Раз за разом вспоминаю слова Виктора — «прозрачная… скучно…» Не укладывалось: неужели, чтобы тебя ценили, надо быть трудностью, быть «крепким орешком»? Почему он не видел, как тяжело мне давались эти уступки? Или я сама так выбрала — быть воздушной, не мешать, не шуметь?
В один из вечеров зазвонил телефон — старый, на проводе, звонок хриплый, как будто из прошлого. Смотрю — номер знакомый, давно не вспоминала его.
— Галя? Ты что, в городе осталась? Это Лёля, помнишь меня — с института?
Смеётся, голос у неё такой — звонкий, весёлый, будто время обошло стороной:
— Тут такая новость ходит… Ну, ты держись, ладно? Может, кофе выпьем? Или чай?
Я почему‑то согласилась. Пришла на встречу — с замирающим сердцем, забывший, как вообще «ходят в гости». Встретились у парка, сели у окна. Лёля рассказывала смешные анекдоты, свои истории про развод и новую жизнь, а у меня… у меня потихоньку в груди что‑то отпустило. Я слушала — сперва неловко, потом вдруг тепло так стало, как по‑детски. Смеялась вместе с ней, и даже забыла, что плакала ночью.
Её слова:
— Галя, ты из тех, кто всю жизнь всех спасает, себя забывает. А ведь тебе жить — да жить! Во что душа никогда не болела? Есть мечта, от которой мурашки? Давай честно!
Я задумалась. Колола ложкой по блюдцу. Что у меня осталось? Кем я была когда‑то?
…Рисовала картины в молодости. Первый портрет старой мольберт. Потом жизнь — как будто карандашом перечеркнули — работа, дети, кухня, муж… Сейчас — пустое место.
С Лёлей мы словно открыли хранилище воспоминаний. Она рассказала: «Хочу открыть что‑то своё, клуб по интересам. Ты пойдёшь со мной? Не для кого‑то, а для себя…»
Дома я долго смотрела на стол — старая акварель, когда‑то увозила в кладовку, потом — выбросить жалко. Потянулась кистью по бумаге. Пятна расплылись — цвет, свет, как первая проверка жизни внутри. Сидела и не верила: руки тряслись, но было — хорошо! Может быть, я жива?..
Первые дни — страх. Казалось: на следующий день вернётся Виктор, скажет: «Что ты удумала? Какие картины, ты же суп не сварила!» Только никто не пришёл. Пустота — как тёплая купель: в ней неожиданно нашлось место дыханию, слабому, но новому.
И Лёля — опять звонит, тянет на «йогу для чайников», смеётся: «Попробуй! А вдруг втянемся?» Честно — не люблю я всю эту гибкость, натянутые штаны, но почему‑то лёгкость появилась. Не физическая даже — душе легче стало.
Шаг за шагом я — наперекор себе — выбралась из гнезда. Первую неделю казалось: что подумают соседи, дети, "бывший"? А через месяц я уже не боялась встречаться в лифте с соседями, а потом — даже радовалась разговорам. Достала старое пальто, обновила пуговицы, пошла смотреть «на рынок рукоделий», да мало ли что там.
Мир стал полнее — и я вдруг поняла: никто не обязан быть только покорной. Даже самой себе.
***
Я никогда не думала, что так трудно позволить себе хотеть. Не просто — исполнять просьбы, а прямо спросить себя: “А я чего хочу? Наклеить эти обои в розовых цветах, купить серьёзную книгу — или просто сидеть в кресле и думать бесцельно, не оправдываясь?”
Первые рисунки казались детскими каракулями. Но что-то в них было — моё, пусть и неряшливое. Однажды я решилась – выложила в местной группе в интернете картинку: домик за рекой, навеянную старыми фото из семейного альбома. Мне в личку написали: “Ой, как тепло, сразу детство вспомнилось!” От незнакомки. Для меня — словно луч.
А ещё, когда вытираешь стол после чая с подругами (не с мужем!), чувствуешь вдруг — вот оно: разговоры, смех, споры ни о чём. У Лёли — свои заботы, у Светки беда с родителями, а мы делимся мыслями, как когда-то на кухне корпуса. Это новое, но знакомое счастье.
В какой-то момент я позволила себе… не спешить. Сварить кофе для себя одной. Всмотреться в окно на дождливую улицу — и не испытывать вины, что дома “тишина”. Да, её теперь стало ещё больше, но она больше не пугает. Она — для меня.
***
Как-то осенним вечером мне позвонила дочь — вдруг, без предупреждения.
— Мам, ну расскажи, как ты? Что-то давно не слышала твоего голоса живого, — говорит так, как будто ищет в трубке меня, прежнюю.
Я рассказывала про свою “студию”, смущаясь: пусть крохотная, на четверых увлечённых, но собственная — мы сбрасываемся на краски, вместе учим друг друга шить лоскутные панно, смеёмся. Я впервые назвала себя “Галина”, а не просто “мама” или “жена Виктора”… Смешное ощущение: стало не по себе, но гордо.
А на следующий день, будто в кино, на пороге появился он.
Виктор.
Стоит, как чужой, опустил сумку, взгляд по дому гуляет — ищет что-то прежнее. На нём шарф, который я вязала той зимою, когда болела — не выбросил.
— Галка, — голос глухой, надтреснутый, — прости, наверное, зря. Всегда думал, если ты рядом — всё легко… Честно, скучно стало, а там, — машет рукой, — не лучше. Хорошо, когда есть кто-то, кто для тебя старается. Я… это… был не прав.
Внутри — что-то защемило, конечно. Лицо его знакомое, жесты — до боли родные. Но нет, уже… чужое. Я даже не злилась. Просто усталость.
— Знаешь, Вить… Я стала собой только сейчас. Ты же не вернёшься в мой дом к тому, кого здесь больше нет.
Помолчали. Он хотел что-то сказать, но я уже не ждала. Мне не нужно было объяснений или битвы. Просто вошла на кухню, включила любимую музыку, разложила бумагу и краски.
Он ушёл — тихо, без надежды.
Я смотрела на чистый лист, затем улыбнулась отражению.
Впервые за много лет я знала, чего хочу именно я.
***
Начало новой жизни — это как утро после долгой-долгой зимы. Сначала не веришь, что свет на самом деле твой. Холодно — да, немного страшно. Но вдруг хочется глубоко вдохнуть, и даже воздух кажется слаще, чем прежде.
Я теперь живу не ради кого-то, а — странное слово! — для себя. Много лет боялась его, будто оно эгоистичное, как будто забуду о добре, если перестану подстраиваться под чужие желания. Но вышло всё наоборот: меня, настоящую, все приняли с радостью, да и я сама себя — полюбила заново.
Моя маленькая студия стала уютным пристанищем для женщин со схожими историями. Кто с болью, кто со смехом приходил — за кружкой свежего чая вспоминали, чего хотели в юности, что умели забывать ради семьи. Первая выставка наших работ в районной библиотеке — событие года! Кто-то шутил: “Галя, тебя теперь на газету надо!” А мне и не надо славы. Главное — жить с искрой внутри.
Дети приезжали почаще, звонили — интересовались не только моим самочувствием, но и выставками, идеями. Дочь увлеклась шитьём, вдохновлялась панно. Сын удивлялся: “Мам, я не знал, что у тебя столько энергии!”
А Лёля? Без неё я, пожалуй, не рискнула бы всё начать сначала. Мы стали неразлучными — вместе ездим на выставки, ходим по музеям, устраиваем чаепития на двоих: с яблочным пирогом, вкусом детства. Правда, однажды она сказала: “Галя, мне кажется, ты посвежела. Вот честно — в глазах жизнь появилась. Не растеряй, ладно?”
И ни дня я больше не жила “по правилам”. Может, в этом и есть мой поздний, но счастливый возраст. Понять, что правила — это ты.
Всё раздражение, накопленное за годы, ушло. В душе стало светло и спокойно, как в тот самый рассвет, когда впервые решила: “Теперь уже по-другому.” Иногда, по вечерам, перекладываю акварели, любовно развешиваю лоскутные панно. Думаю о том, сколько всего впереди. О том, что можно учиться новым вещам — не ради похвалы, не ради чужого внимания, а для себя.
Виктор иногда звонил. Сначала часто, потом всё реже. Последний раз просто спросил: “Счастлива ли ты?” Я не лгала:
— Я жива, Вить. И, наверное, по-настоящему — впервые за много лет.
Больше он не появлялся.
***
Когда я провожаю гостей после занятий — не закрываю дверь сразу. Слушаю шаги, голоса, ощущаю весёлое эхо… и вдруг понимаю: дом наполнен не молчанием, а моим дыханием, моей жизнью.
Это и есть свобода — когда ты не “прозрачна”, а живая, с красками на руках, с мечтой в глазах и со своим, пусть поздним, но настоящим счастьем.