— Прости его, Нина, ну прости! Сколько можно нос держать по ветру? Он же твой сын, кровь твоя! — тетя Клава, раскрасневшаяся, с платком, сбившимся на затылок, сидела на табурете у Нининой плиты и размахивала руками. — Я понимаю, гордая ты, но так нельзя, Нина! Семья — это святое!
— Семья? — Нина резко обернулась, в руках у нее застыла деревянная ложка, с которой капал борщ. — Какая семья, Клава? Это он семью бросил, не я! Двадцать лет я его прощала — то пьянки, то долги, то эти его… подруги! А теперь он вон чего натворил, а я опять прощать должна? Хватит, устала я!
Тетя Клава поджала губы, поправила платок, но не отступила. Она всегда была упрямой, как старый козел, что пасся у нее за огородом. Нина отвернулась к плите, помешивая борщ, от которого шел густой, мясной дух. Кухня была маленькая, но чистая, с занавесками в мелкий цветочек, с вышитыми полотенцами на крючках. На подоконнике стояла герань, красная, как Нинины щеки, когда она злилась. А злилась она сейчас так, что ложка в руке дрожала.
— Нина, послушай, — Клава понизила голос, будто боялась, что кто-то подслушает. — Я ж не ради Витьки твоего говорю. Ради Лешки. Мальчишке тринадцать, он отца любит, хоть и дурак тот. Не лишай его отца, Нин. Витька, конечно, виноват, но он исправится, вот увидишь!
— Исправится? — Нина фыркнула, бросила ложку на стол, та звякнула о край кастрюли. — Он мне всю жизнь обещал исправиться! А что в итоге? Дом заложил, Клава! Наш дом! Я за этот дом двадцать лет горбатилась, а он в карты его продул! И ты мне про семью рассказываешь? Да он Лешку втянул в свои дела, мальчишка теперь по подворотням с дружками его шляется!
Клава вздохнула, глядя, как Нина, сжав кулаки, уставилась в окно. За стеклом, мутноватым от осенней сырости, виднелся двор, заваленный жёлтыми листьями. Там, у сарая, Лешка, худенький, в куртке с чужого плеча, возился с велосипедом. Его русые волосы торчали из-под кепки, а лицо было сосредоточенным, будто он не просто шину латал, а решал судьбу мира.
Нина отвернулась от окна, вытерла руки о фартук. Ей было сорок два, но выглядела она старше — морщины у глаз, седина в тёмных волосах, которые она заплетала в тугую косу. Жизнь с Виктором высосала из нее всё, что могло цвести. Когда-то она была первой красавицей на посёлке, с ямочками на щеках, с улыбкой, от которой парни теряли голову. Теперь от той Нины остались только глаза — тёмные, глубокие, но с усталостью, которую не спрячешь.
— Я не могу больше, Клава, — тихо сказала она, садясь на стул напротив соседки. — Я устала прощать. Устала верить, что он изменится. Лешка — единственное, что у меня осталось. И я не хочу, чтобы он стал таким, как его отец.
Клава хотела что-то ответить, но только махнула рукой, поднялась, тяжело ступая, и пошла к двери. Уже на пороге она обернулась.
— Ты подумай, Нина. Ради мальчика подумай. А то ведь поздно будет.
Дверь хлопнула, и Нина осталась одна. Она сидела, глядя на кастрюлю, из которой всё ещё поднимался пар. Борщ был почти готов, но есть не хотелось. Она встала, подошла к окну, посмотрела на Лешку. Тот уже катил велосипед к калитке, о чём-то болтая с соседским Колькой. Нина нахмурилась. Колька был из тех, кто вечно влипал в неприятности — то украдут что-нибудь на рынке, то подерутся у клуба. Она не хотела, чтобы сын с ним водился, но как запретишь? Лешка и так на неё косился, как на врага, с тех пор как она выгнала Виктора.
Вечером Лешка вернулся поздно, когда за окном уже стемнело, и фонарь у крыльца мигал, будто подмигивал. Нина сидела за столом, штопала его школьную рубашку. Услышав, как скрипнула калитка, она подняла голову.
— Где был? — спросила она строго, не глядя на сына.
Лешка скинул кепку, бросил её на лавку, прошёл к столу, схватил кусок хлеба.
— С ребятами, — буркнул он, отводя глаза.
— С какими ребятами? С Колькой опять? Я тебе сколько раз говорила, чтобы ты с ним не шастал! — Нина отложила шитьё, посмотрела на сына. Его щёки были красными от ветра, а в глазах мелькало что-то упрямое, совсем как у Виктора.
— Мам, ну чего ты начинаешь? Нормальный Колька, не хуже других, — Лешка жевал хлеб, глядя в пол.
— Нормальный? — Нина встала, уперла руки в бока. — А то, что он у магазина с дружками курит, это тоже нормально? Или то, что он с твоим отцом по кабакам ходит, тоже нормально?
Лешка резко поднял голову, его глаза сверкнули.
— Не трынди про отца! Он не такой, как ты говоришь! Это ты его выгнала, а он меня любит! Сказал, что заберёт к себе, если ты не угомонишься!
Нина замерла, будто её ударили. Она смотрела на сына, на его сжатые кулаки, на дрожащие губы, и в груди у неё что-то сжалось. Она хотела крикнуть, запретить, но вместо этого только тихо сказала:
— Иди ужинать, Леш. Борщ на плите.
Мальчишка фыркнул, но пошёл к плите, налил себе супа. Ели молча. Нина смотрела, как сын хлебает борщ, как крошки падают на стол, и думала, что, может, Клава права. Может, ради Лешки стоит ещё раз простить Виктора? Но стоило вспомнить его пьяную ухмылку, его пустые обещания, как внутри всё кипело. Нет, хватит. Она устала.
На следующий день Нина пошла на рынок. Ей нужно было купить картошки и масла, а заодно проветриться. Утро было холодным, ветер гнал по асфальту листья, а небо хмурилось, обещая дождь. Нина натянула старый плащ, завязала платок потуже и пошла по тропинке к автобусной остановке. На рынке было шумно: торговки перекрикивались, покупатели толкались у прилавков, пахло мокрой землёй и свежей рыбой. Нина выбрала картошку, поторговалась с бабкой в пуховом платке и уже собиралась идти дальше, как услышала знакомый голос.
— Нин, ты, что ли? — Виктор стоял у лотка с яблоками, в потёртой кожанке, с сигаретой в зубах. Его лицо было помятым, глаза красные, но улыбка всё та же — наглая, будто он ничего не натворил.
Нина остановилась, сжала ручки сумки так, что костяшки побелели.
— Чего тебе? — холодно спросила она.
— Да ладно тебе, Нин, не злись, — Виктор шагнул ближе, затянулся сигаретой. — Я ж поговорить хотел. Про Лешку. Он ко мне вчера приходил, скучает, говорит. Давай мириться, а? Я всё понял, исправлюсь.
— Исправишься? — Нина усмехнулась, но в горле запершило. — Ты мне это двадцать лет твердил. А дом наш где? В чьих руках? Ты хоть знаешь, что банк уже письма шлёт, выгонять нас собираются?
Виктор отвёл взгляд, затушил сигарету о край прилавка. Торговка зашипела, но он только отмахнулся.
— Ну, ошибся я, Нин. Бывает. Но Лешка-то не виноват. Давай я вернусь, всё уладим. Я работу нашёл, в гараже, на СТО. Буду зарабатывать, всё верну.
Нина смотрела на него, и ей вдруг стало тошно. Она вспомнила, как он клялся в любви, когда Лешка родился, как обещал бросить пить, как клялся, что больше не будет играть. И каждый раз она верила. А потом находила пустые бутылки под кроватью, слушала его враньё, вытирала слёзы, когда он пропадал на недели.
— Нет, Витя, — сказала она твёрдо. — Не верну. Устала я. Иди своей дорогой.
Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Виктор что-то крикнул вслед, но Нина не слушала. Она шла, сжимая сумку, и чувствовала, как внутри что-то отпускает, будто тяжёлый камень, который она тащила годами, наконец упал.
Дома Лешка ждал её на крыльце. Он сидел, поджав ноги, и ковырял палкой землю. Нина поставила сумку, присела рядом.
— Мам, ты с отцом виделась? — спросил он, не поднимая глаз.
— Виделась, — Нина вздохнула, положила руку ему на плечо. — Леш, послушай. Я знаю, ты его любишь. И он тебя любит, не спорю. Но он не вернётся. Я не могу больше его прощать. Понимаешь?
Лешка молчал, только палка в его руке замерла. Потом он шмыгнул носом и буркнул:
— А что теперь будет? Мы на улице окажемся?
— Не окажемся, — Нина притянула его к себе, обняла. — Я справлюсь. Мы справимся. Ты же у меня помощник, правда?
Лешка кивнул, но в глазах его была тоска. Нина знала, что он скучает по отцу, и от этого её сердце сжималось. Но она не могла снова пустить Виктора в их жизнь. Не могла.
Прошла неделя. Нина взяла подработку на почте, сортировала письма по вечерам, чтобы хоть немного покрыть долги. Лешка стал тише, меньше спорил, но всё равно пропадал где-то с Колькой. Нина волновалась, но ругать не хотела — боялась, что сын совсем от неё отдалится.
Однажды вечером, когда она вернулась с работы, Лешка сидел в кухне, перед ним лежал свёрток, завёрнутый в старую газету.
— Это что? — Нина нахмурилась, развязывая платок.
— Открывай, — Лешка смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое, не детское. — Я с Колькой… В общем, нашли мы это.
Нина развернула газету. Внутри лежали деньги — мятые купюры, мелочь, всё вперемешку. Она замерла, подняла глаза на сына.
— Леш, ты где это взял? — голос её дрогнул.
— Не украл, мам, не бойся, — Лешка затараторил. — Мы с Колькой жестянки собирали, сдавали. И ещё я у дяди Пети на стройке помогал, кирпичи таскал. Колька сказал, что ты за дом боишься, вот мы и решили…
Нина смотрела на деньги, потом на сына, и вдруг заплакала. Она притянула Лешку к себе, обняла так крепко, что тот заёрзал.
— Мам, ну хватит, чего ты? — пробормотал он, но не вырывался.
— Дурачок ты мой, — прошептала Нина. — Какой же ты у меня… Спасибо, Лешка.
Она гладила его по голове, а он уткнулся ей в плечо, как маленький. Деньги были небольшие, их не хватило бы даже на половину долга, но для Нины это было больше, чем деньги. Это был её сын, который, несмотря на всё, хотел её защитить.
На следующий день Нина пошла к тете Клаве. Та сидела на крыльце, чистила картошку, рядом крутился её козёл, жуя траву.
— Клав, — Нина остановилась у калитки. — Ты была права. Ради Лешки я должна быть сильной. Но прощать Витьку я не буду. Не могу. Он нас чуть на улицу не выгнал. А Лешка… Он у меня молодец, Клава. Сам деньги собрал, чтобы дом спасти.
Клава отложила нож, посмотрела на Нину.
— Ну и правильно, Нин. Ты сильная, всегда была. А Лешка твой в тебя пошёл. Вырастет — мужиком будет, не то что его отец.
Нина улыбнулась, впервые за долгое время легко, без тяжести в груди. Она вернулась домой, где Лешка уже возился с велосипедом, напевая что-то. Нина смотрела на него и думала, что, может, всё не так уж плохо. Они справятся. Вместе.
А вечером, когда Лешка уснул, Нина села за стол, достала старую тетрадь, где когда-то записывала рецепты, и начала писать письмо. Не Виктору, не Клаве, а самой себе. Она писала о том, как устала прощать, как устала бояться, но как верит, что всё будет хорошо. Потому что у неё есть Лешка. И потому что она сама — сильнее, чем думала.