— Вера Павловна, чай остыл совсем, — тихо проговорила Лидия Георгиевна, поправляя на столе вышитую салфетку. — Может, свежего заварю?
— Не надо, Лида. Не до чая мне сейчас, — женщина отодвинула чашку и посмотрела в окно, где за стеклом мелькали редкие прохожие. — Голова кругом идёт от всего этого кошмара.
Подруги сидели на кухне уже второй час, но разговор никак не клеился. Лидия Георгиевна понимала, что Вера переживает что-то серьёзное, но выпытывать не решалась. Знала характер — сама расскажет, когда будет готова.
— Лида, а как ты думаешь, — Вера наконец повернулась к подруге, — можно ли простить предательство? Я не о каком-то там мелком обмане говорю. О настоящем предательстве.
— Ой, Вера, это же смотря какое предательство и от кого исходит. Если от чужого человека — одно дело, а если от близкого...
— От самого близкого, — перебила её Вера и сжала кулаки. — От того, кому доверяла больше всех на свете.
Лидия Георгиевна насторожилась. За тридцать лет дружбы она никогда не видела Веру в таком состоянии. Обычно спокойная, рассудительная, она сейчас напоминала сжатую пружину, готовую в любой момент разжаться.
— Борис что-то натворил? — осторожно спросила подруга.
— Борис... — Вера горько усмехнулась. — Борис-то как раз ни при чём. Хотя нет, при чём. Потому что молчал, когда должен был заступиться за жену.
— Вера, ты меня пугаешь. Говори толком, что случилось.
Вера встала из-за стола и прошлась по кухне. Остановилась у окна, оперлась ладонями о подоконник.
— Помнишь, я рассказывала тебе про Светкину свекровь? Марину Викторовну эту?
— Ну да, помню. Говорила, что строгая очень, но в целом нормальная женщина.
— Нормальная, — с сарказмом повторила Вера. — Знаешь, что эта нормальная женщина вчера мне сказала? При всех сказала, при детях, при зяте.
Лидия Георгиевна молчала, понимая, что сейчас прорвёт.
— Сказала, что я плохая бабушка. Что я порчу внуков, потому что слишком их балую. Что из-за меня они растут капризными и избалованными. А знаешь, что было дальше?
— Что?
— А дальше она заявила, что если я не прекращу вмешиваться в воспитание детей, то больше их не увижу. Светлана будет приводить их только к ней, а ко мне — никогда.
Лидия Георгиевна ахнула:
— Как так можно? При детях такое говорить!
— При всех! — голос Веры дрожал от возмущения. — Андрюша с Машенькой стояли рядом, слушали. Андрей вообще заплакать начал, говорит: «Бабушка Вера, а мы к тебе больше не приедем?» А эта... эта змея отвечает: «Не приедете, если бабушка не исправится».
— А Светлана что? Молчала?
— Светлана стояла красная как рак и молчала. А Борис мой тоже рта не открыл. Вот они все и стояли, смотрели, как меня унижают.
Вера вернулась к столу, тяжело опустилась на стул.
— Лида, я же ничего плохого не делала. Ну привожу им иногда сладости, ну покупаю игрушки. Внуки же мои! Имею право баловать или нет?
— Конечно, имеешь. Это же святое дело — внуков баловать.
— А эта сука, — Вера никогда не ругалась матом, но сейчас её прорвало, — заявляет мне, что я подрываю её авторитет. Что дети после моих подарков дома устраивают истерики, требуют то же самое от родителей. Что я их против неё настраиваю.
— И что ты ответила?
— А что я могла ответить? При детях скандалить не хотела. Сказала только, что мы дома поговорим. А она как заявит: «Дома поговорим, а сейчас я тебе официально заявляю — если не прекратишь своё вмешательство, внуков больше не увидишь. Светлана меня поддерживает».
— А Светлана действительно её поддерживает?
— Вот в чём весь ужас, Лида. Я не знаю. Светка молчала всё время. А вечером, когда я ей звонила, говорила только: «Мам, давай не будем ссориться. Мы ещё поговорим».
Лидия Георгиевна покачала головой:
— Тяжёлая ситуация. А скажи, может, и вправду что-то не так делаешь? Может, слишком много...
— Слишком много чего? — взвилась Вера. — Слишком много люблю? Слишком много забочусь? Лида, я же не каждый день к ним езжу. Раз в неделю максимум. И то по приглашению.
— Нет, Вера, я не то имела в виду. Просто иногда свекрови ревнуют...
— Ревнуют! — с горечью воскликнула Вера. — Да пусть ревнует сколько хочет! Только зачем детей-то в это втягивать? Зачем им говорить, что они меня больше не увидят?
— А может, она просто пугала? Хотела тебя проучить?
— Не знаю, Лида. Не знаю уже ничего. Я всю ночь не спала, думала. И знаешь, что поняла? Что я в заложниках. Понимаешь? Если я буду сопротивляться — потеряю внуков. А если соглашусь — стану рабыней этой женщины.
— А с сыном поговорить?
— С каким сыном? — горько усмехнулась Вера. — Мой сын вчера стоял рядом и молчал, когда его жену унижали. Какой разговор может быть с человеком, который не заступился за мать?
— Может, он просто растерялся? Между двух огней оказался?
— Растерялся... — Вера встала и снова подошла к окну. — Знаешь, что мне больше всего больно? Не то, что эта дрянь мне угрожает. А то, что мои собственные дети меня предали. Светлана молчала, когда должна была заступиться. А Борис... Борис вообще сделал вид, что его это не касается.
— А что Борис сказал потом, дома?
— А что он мог сказать? Что не хотел вмешиваться в женские разборки. Что это не его дело. Представляешь? Когда мать унижают — это не его дело!
Лидия Георгиевна молчала, не зная, что ответить. Ситуация действительно была патовой.
— Лида, а ты бы что сделала на моём месте? — спросила Вера, возвращаясь к столу.
— Ой, Вера, я не знаю. Это же внуки... С другой стороны, позволять себя унижать тоже нельзя.
— Вот именно. И что получается? Если я уступлю этой стерве, она поймёт, что может мной помыкать. А если не уступлю — потеряю Андрюшу с Машенькой.
— А может, поговорить со Светланой наедине? Без свекрови?
— Уже пыталась. Светка говорит, что не хочет ссориться ни с кем. Что все должны найти компромисс. Какой компромисс, Лида? Чтобы я внуков баловала только с разрешения их бабушки? Чтобы спрашивала, можно ли им конфетку дать?
— А внуки что говорят?
— Внуки... — Вера улыбнулась впервые за всё время разговора, но улыбка была грустной. — Андрюша вчера, когда я уходила, шепнул мне: «Бабушка Вера, а ты правда больше не будешь к нам приходить?» А Машенька обняла меня и говорит: «Я тебя очень люблю, бабуля». Дети-то ни в чём не виноваты.
— Конечно, не виноваты. Они же не понимают, что происходит.
— Лида, я вот что думаю, — Вера наклонилась к подруге. — А что если мне действительно отступить? Перестать к ним ездить? Может, тогда Светлана поймёт, что натворила?
— Как это — перестать ездить?
— А вот так. Сказать, что не хочу никого расстраивать, и прекратить визиты. Посмотрим, сколько Марина Викторовна будет радоваться своей победе, когда дети начнут спрашивать, почему бабушка Вера не приходит.
— Но ведь пострадают дети...
— Дети уже пострадали, Лида. Их уже используют как оружие против меня. А я что, должна терпеть унижения ради того, чтобы видеть внуков раз в неделю под контролем этой фурии?
Лидия Георгиевна задумалась. Логика в словах подруги была, но ситуация оставалась тяжёлой.
— А знаешь, что самое обидное? — продолжала Вера. — Я ведь эту Марину Викторовну поначалу даже жалела. Одна растила Светлану, муж рано умер. Думала, хорошо, что у Светки будет помощница в воспитании детей. А оказалось, что она не помощницу в лице меня видит, а конкурентку.
— Может, она просто боится, что дети к тебе больше привязаны?
— Да пусть боится! Только зачем же детей травмировать? Можно ведь было по-человечески поговорить, объяснить свои переживания. А она что сделала? Устроила публичную казнь.
— Вера, а ты точно ничего не делала такого, что могло её разозлить?
— Лида, ну что я могла сделать? Ну привезла я им на прошлой неделе торт. Домашний, сама пекла. Так она сказала, что я подрываю их режим питания. Ну купила Андрюше конструктор, который он просил. Так она заявила, что я делаю детей меркантильными.
— Странно всё это...
— Не странно, а подло. Она с самого начала меня ненавидела. Просто раньше скрывала это, а теперь решила показать, кто в доме хозяин.
Вера встала и принялась ходить по кухне. Лидия Георгиевна видела, что подруга на грани срыва.
— А самое ужасное, Лида, знаешь что? Я начинаю понимать, что мои дети меня уже не поддержат. Борис боится жену расстроить, а Светлана боится свекровь. А я кто? Я никто.
— Не говори так, Вера. Ты же мать.
— Какая я мать, если сын не заступается за меня? Какая я бабушка, если дочь позволяет меня унижать при внуках?
Вера остановилась посреди кухни, и Лидия Георгиевна увидела, как по её щекам потекли слёзы.
— Знаешь, что я решила? Не буду больше унижаться. Если они хотят жить без меня — пусть живут. Увидим, сколько продержится эта идиллия без бабушки Веры.
— Вера, не делай необдуманных поступков. Может, всё ещё наладится.
— Ничего не наладится, Лида. Марина Викторовна добилась своего. Она показала всем, что она главная, а я никто. И семья моя это приняла.
— А если Светлана одумается? Если поймёт, что натворила?
— Тогда пусть сама ко мне придёт и извинится. При детях извинится, как при них меня унижала. А пока я устраняюсь из их жизни.
— Но это же навсегда может быть...
— Ну и пусть, — Вера вытерла слёзы рукавом. — Лучше сохранить достоинство, чем ползать на коленях перед этой змеёй.
Лидия Георгиевна поняла, что переубеждать бесполезно. Слишком глубоко задели Веру, слишком больно ударили.
— А что мужу скажешь?
— Мужу? Мой муж вчера показал, на чьей он стороне. Молчанием показал. Пусть теперь объясняет внукам, почему бабушка Вера больше не приходит.
— Вера, подумай ещё раз. Может быть...
— Не может быть, Лида. Я приняла решение. Хватит позволять себя унижать. Если хотят жить без меня — проживут.
Подруги ещё долго сидели на кухне, но разговор уже не клеился. Вера приняла решение, и Лидия Георгиевна понимала, что переубедить её невозможно. Слишком много гордости было в этой женщине, чтобы простить такое унижение.
А через неделю Лидия Георгиевна встретила на улице маленького Андрюшу с мамой. Мальчик подбежал к ней и спросил:
— Тётя Лида, а почему бабушка Вера к нам больше не приходит? Мама говорит, что она заболела, но я не верю.
И Лидия Георгиевна поняла, что некоторые победы оборачиваются поражением для всех.