Жил у нас в Санкт-Петербурге художник один, Сысоев Федор Игнатьевич. Человек тихий, из породы "непризнанных гениев". Помешан был на абстракции. Не на той, понимаете, что в "Эрарте" на миллион, а на своей, душевной. Говорил, реальность сплошной китч, а истина в хаосе линий и пятен. Надо выплеснуть!
Однажды выплеснул он душу на холст размером с дверь от "Икеи". Назвал сие творение, кажется, "Деконструкция урбанизма №3" или что-то в этом духе. Выглядело так, будто взорвался склад с краской для граффити. Мазки яростные, слоистые, местами холст просвечивал, как дырка на дешевых джинсах. Сам Сысоев взирал на детище с трепетом неофита.
И вот, пришла в голову Федору Игнатьевичу мысль: картину продать. Не за крипту какому-нибудь анониму (связей в метавселенных не было), а здесь, по-старинке. Мол, может, ценитель найдется? Денег на масло "Мастер-Класс" и, чего уж таить, на бутылку неплохого виски – остро не хватало.
Вынес он "Деконструкцию" на пешеходную зону возле Гостиного Двора, где студенты Академии бойко торговали шаржами, а ловкачи в очках предлагали нарисовать портрет в NFT. Прислонил холст к фонарному столбу (новому, стильному), сам встал рядом, в потертой парке цвета питерского неба, и стал ждать.
Первым подошел мужчина с собачкой породы "что-то очень маленькое и дорогое".
– А это что у вас, перформанс? – спросил он вежливо, поправляя очки.
– Абстракция, – гордо ответил Сысоев. – Исследование формы вне контекста. Хаос как порядок.
Мужчина натянуто улыбнулся.
– Хаос... Интересно. А песика не нарисуете? В реализме? Вот, Феня, посмотри на дядю! – поднес собачку к холсту.
Феня чихнула и отвернулась.
Потом подошли две девушки с капучино в стаканчиках.
– О, смотри, Аня, – фыркнула одна, снимая холст на телефон, – это типа арт?
– Ну и пост-ирония! – заявила Аня. – Мой племянник в продвинутом садике аккуратнее лепит из пластилина! Смотри, тут вроде смайлик? Или это... эмодзи грустного помидора?
Девушки хихикнули и растворились в толпе, оставив Федора Игнатьевича с комом в горле размером с тот самый помидор.
Апогей наступил, когда подвалил крепкий парень в худи с черепом, от него разило энергетиком и вейпом.
– Чего развесил, бро? – бодро спросил он, ткнув пальцем с наколкой в "Деконструкцию". – Бомбит стену? Краска, видать, лишняя. Респект экономности!
Сысоев попытался вставить что-то про "визуальный нарратив", но парень перебил:
– Нарратив, говоришь? Да это ж мазня чистой воды! Мазила ты, дядя! Вот кто! – И, довольный своей проницательностью, громко заржал.
Слово "мазила" повисло в воздухе, как запах дешевого дезодоранта. Кто-то из проходивших блогеров усмехнулся в камеру. Кто-то просто лайкнул ситуацию в уме. Кто-то прошел, уткнувшись в экран.
Подошел даже коллега, только что закончивший рисовать гламурный портрет подружке какого-то криптотрейдера.
– Федь, – вздохнул он, по-пацански ткнув Сысоева локтем. – Ну че ты паришься? Забей на эту... деконструкцию. Бери планшет, рисуй анимешных чибиков. Народ ловит. Пять штук баксов за шмот – легко. А это... – он брезгливо махнул рукой в сторону холста, – это же никому не вдуплить. Ни уму, ни инстаграму. Мазиловка сплошная.
Федор Игнатьевич молча свернул свою "Деконструкцию". Холст казался вдвое тяжелее. Слово "мазила" звенело у него в ушах, смешиваясь с битом из чьего-то портативного колонка. Он прошел мимо витрины дорогого гастронома, где аккуратные ряды крафтовых сыров напоминали ему о недостижимой гармонии и порядке, так не похожем на его буйство красок.
Дома он поставил картину лицом к стене. В мастерской-каморке, где вечно пахло растворителем и дошираком. Выпил чаю, крепкого. Потом все же достал виски, купленное по акции. Налил. Выпил. Глянул на оборот холста – дешевый грунтованный. "Мазила..." – прошептал он и вдруг горько усмехнулся. Может, они и правы? Может, и впрямь лишь мазила?
На следующий день он отвез "Деконструкцию урбанизма №3" на финскую дачу к тестю. Старик обрадовался:
– О, супер! Как раз сарайчику новую заглушку на продух нужно! Основа добротная! Краска, гляди, не скоро сойдет.
И прибил творение Федора Игнатьевича поверх дыры. Ветер свистел в щели, равнодушно облизывая буйные мазки, некогда бывшие хаосом чувств. Абстракция нашла свое место. Утилитарное, прочное, дачное. Как и все в этой жизни, подумал Сысоев, снова чувствуя на лбу невидимое клеймо "мазилы". И выпил. Прямо из горлышка. Без закуски.