Сегодня наши литературно-художественные чайные чтения будут посвящены пьесе Антона Павловича Чехова «Дядя Ваня».
Антон Павлович Чехов завершил пьесу «Дядя Ваня. Сцены из деревенском жизни в четырех действиях» в 1896 году. Пожалуй, трудно сейчас найти человека, которому неизвестна фраза из нее: ««В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли». Напомним завязку сюжета.
Пожилой профессор Александр Владимирович Серебряков выходит в отставку. Его финансовое положение не позволяет ему больше жить в городе, поэтому он с 27-летней второй женой Еленой Андреевной решает поселиться в имении, которое когда-то было приданым его первой, скончавшейся, жены. В имении живут: мать первой жены – вдова тайного советника Мария Васильевна Войницкая, брат первой жены – ведущий хозяйство и обеспечивающий профессора деньгами 47-летний Иван Петрович Войницкий (он же дядя Ваня, чьим именем названа пьеса), дочь профессора от первой жены – Соня, обедневший помещик Илья Ильич Телегин, старая няня Марина. В гости периодически приезжает доктор Михаил Львович Астров. Приезд профессора нарушает привычное течение усадебной жизни. Читаем первое действие.
«Сад. Видна часть дома с террасой. На аллее под старым тополем стол, сервированный для чая, скамьи, стулья; на одной из скамей лежит гитара. Недалеко от стола качели. – Третий час дня. Пасмурно.
Марина (сырая, малоподвижная старушка, сидит у самовара, нижет чулок) и Астров (ходит возле).
Марина (наливает стакан). Кушай, батюшка.
Астров (нехотя принимает стакан). Что-то не хочется.
Входит Войницкий.
Войницкий (выходит из дому; он выспался после завтрака и имеет помятый вид; садится на скамью, поправляет свой щегольской галстук). Да...
Пауза.
Да...
Астров. Выспался?
Войницкий. Да... Очень. (Зевает.) С тех пор, как здесь живет профессор со своею супругой, жизнь выбилась из колеи.
Марина (покачав головой). Порядки! Профессор встает в 12 часов, а самовар кипит с утра, все его дожидается. Без них обедали всегда в первом часу, как везде у людей, а при них в седьмом. Ночью профессор читает и пишет, и вдруг часу во втором звонок... Что такое, батюшки? Чаю! Буди для него народ, ставь самовар... Порядки!... Вот и теперь. Самовар уже два часа на столе, а они гулять пошли.
Войницкий. Идут, идут... Не волнуйся.
Слышны голоса; из глубины сада, возвращаясь с прогулки, идут Серебряков, Елена Андреевна, Соня и Телегин.
Войницкий. Господа, чай пить!
Серебряков. Друзья мои, пришлите мне чай в кабинет, будьте добры! Мне сегодня нужно еще кое-что сделать».
Елена Андреевна, Серебряков и Соня уходят в дом, спустя некоторое время Елена Андреевна и Соня возвращаются, а «немного погодя входит Мария Васильевна с книгой; она садится и читает; ей дают чаю, и она пьет не глядя».
«Соня (торопливо, няне). Там, нянечка, мужики пришли. Поди, поговори с ними, а чай я сама... (Наливает чай.)
Няня уходит, Елена Андреевна берет свою чашку и пьет, сидя на качелях.
Соня. (Пьет.) Холодный чай!
Телегин. В самоваре уже значительно понизилась температура.
Елена Андреевна. Ничего ...мы и холодный выпьем.
Соня. Илья Ильич наш помощник, правая рука. (Нежно.) Давайте, крестненький, я вам еще налью.
Мария Васильевна. Ах!
Соня. Что с вами, бабушка?
Мария Васильевна. Забыла я сказать Александру... потеряла память... сегодня получила я письмо из Харькова от Павла Алексеевича... Прислал свою новую брошюру...
Астров. Интересно?
Мария Васильевна. Интересно, но как-то странно. Опровергает то, что семь лет назад сам же защищал. Это ужасно!
Войницкий. Ничего нет ужасного. Пейте, maman, чай.
Мария Васильевна. Но я хочу говорить!»
Как видим, идиллического, объединившего бы всех, чаепития на свежем воздухе не получилось. Остывший чай – как метафора отсутствия душевного тепла в общении.
Начало второго действия – это первый час ночи, дремлющие в столовой, сидя в креслах, Серебряков и Елена Андреевна. Серебряков не спит из-за мучающей его подагры, Елена же Андреевна «дежурит» рядом с капризным и раздражительным мужем. Постепенно в столовой собираются и другие обитатели имения: Соня, Войницкий-дядя Ваня, няня Марина.
«Соня. Ты бы ложилась, нянечка. Уже поздно.
Марина. Самовар со стола не убран. Не очень-то ляжешь.
Марина (подходит к Серебрякову, нежно). Что, батюшка? Больно? У меня у самой ноги гудут, так и гудут. (Поправляет плед.) Это у вас давняя болезнь...
Старые что малые, хочется, чтобы пожалел кто, а старых-то никому не жалко. (Целует Серебрякова в плечо.) Пойдем, батюшка, в постель... Пойдем, светик... Я тебя липовым чаем напою, ножки твои согрею... Богу за тебя помолюсь...
Серебряков (растроганный). Пойдем, Марина».
Целебный липовый чай старой няни Марины стал «героем» одноименного очерка, написанного литературным критиком Дмитрием Владимировичем Философовым в 1910 году – к пятилетию со дня кончины Чехова. Приведем выдержки из него. «Чехов замечал незаметных людей. Более того, он нежно любил их, как-то изнутри понимал их несложные, но сколь для них важные переживания, а главное – ничего от них не требовал. В сущности, и дядя Ваня, и .. Астров и т. д., – самые серые, незаметные люди. До Чехова их как бы не существовало. Их никто не замечал. Они скорбели, страдали, радовались, влюблялись в каком-то коллективном одиночестве, были тварью, совокупно стенающею. Пришел Чехов, заметил их и как-то утвердил. Ни в чем реальном он этим маленьким людям не помог. Не указал им выхода, не разрешил ни одного мучившего их вопроса. Но ведь и старая нянька Марина не вылечила капризничающего профессора, не создала ему успеха, не вернула его на кафедру. Однако она, несомненно, ему помогла. В атмосфере общего недомогания и раздражения она внесла нежную, человеческую ласку. Признала за профессором право быть таким, какой он есть, признала законность его капризов...Здесь как бы весь Чехов. Он с особым искусством умел поить нас липовым чаем, а главное – за всеми его словами чувствовалось, что ножки у него так и гудут, так и гудут! Он никому не обещал спасения, не говорил, что у него есть «секрет». Но все твердо знали, что он преисполнен жалости и сострадания».
В четвертом, последнем, действии пьесы профессор Серебряков и его жена уезжают. Время раздражения и ссор в имении заканчивается. И няня Марина говорит: «Опять заживем, как было, по-старому. Утром в восьмом часу чай, в первом часу обед, вечером – ужинать садиться; все своим порядком, как у людей... по-христиански». Уезжает и доктор Астров.
«Соня. Когда же мы увидимся?
Астров. Не раньше лета, должно быть. Зимой едва ли... Само собою, если случится что, то дайте знать – приеду. (Пожимает руки.) Спасибо за хлеб, за соль, за ласку... одним словом, за все. (Идет к няне и целует ее в голову.) Прощай, старая.
Марина. Так и уедешь без чаю?
Астров. Не хочу, нянька».
Теперь рассказ о «визуализациях» сцен чаепития в пьесе. Все чеховские пьесы в Московском художественном театре оформлял Виктор Андреевич Симов (1853-1935). Москвич, выпускник Московского училища живописи, ваяния и зодчества, он начал сотрудничать с МХТ с момента его открытия, оформив за многие годы 51 постановку. С Чеховым же Симов был знаком еще с 1880-х годов – со встреч в редакции журнала «Будильник» и в декорационной мастерской частной оперы Мамонтова, где работал Николай Павлович Чехов. Симов вспоминал: «Для первого акта «Дяди Вани» я получил от режиссера (скорее всего, Константина Сергеевича Станиславского, который в премьерном спектакле 1899 года сыграл также роль доктора Астрова; также режиссурой пьесы занимался Владимир Иванович Немирович-Данченко) следующие предпосылки. В помещичьем быту с его однообразием, причудами и капризами гнездилось стремление к частым переменам насиженных мест отдыха, обедов, чаепития и пр. Приедается дедовский уют и его старомодная прелесть. Не зная, чем заполнить тягучее деревенское уединение, изощряются в выдумывании 242 новшеств. Начинается хождение с одной террасы на другую, обсуждается важный вопрос о смене старинной беседки с ее колоннами и куполом на деревянную, в виде ажурного скворечника, обвитого со всех сторон зеленью. Все опротивело. Раньше излюбленным местом считалась главная площадка вблизи дома, среди цветов, теперь – подальше от скучного, уже непривлекательного жилища предков. Нечто похожее наблюдается и в имении Серебряковых. Здесь дошло даже до курьеза: облюбовали крокетную площадку, расположенную на отлете, около развалин оранжереи, у которой чуть держится стеклянная крыша, где уцелели в некоторых квадратах тусклые осколки, отливающие перламутром. По соседству с качелями и гимнастическими приборами водружен стол, поставлены скамейки. Можно сидеть, попивая чай и кофе, и следить за игрой в крокет; там кто-нибудь качается, Иван Петрович усердно упражняется на брусьях, мамаша читает только что разрезанные брошюры, между тем как мнительный и нудный профессор сидит в душной комнате».
В 1901 году, в №23 журнала «Нива» был опубликован рисунок к первому действию пьесы работы петербургского художника Владимира Амосовича Табурина (1864-1919). Художник, график, плакатист, фоторепортер, писатель и журналист Табурин иллюстрировал в «Ниве» для рубрики «Литературный альбом» произведения писателей, которые публиковались либо в самом журнале, либо в бесплатных приложениях к нему. Известны рисунки Табурина к произведениям Пушкина, Лескова, Гончарова, Тургенева.
Московская фотографическая фирма «Шерер, Набгольц и К°», основанная в 1863 году, считалась крупнейшей в России. После премьеры пьесы «Дядя Ваня» фирма выпустила серию открытых писем (открыток, как мы сейчас говорим) с фотографиями сцен спектакля. На них в роли Астрова запечатлен Константин Сергеевич Станиславский, а в роли жены Серебрякова Елены Андреевны – Ольга Леонардовна Книппер, которая в 1901 году стала женой Антона Павловича Чехова.
Профессора Серебрякова играл Василий Васильевич Лужский – исполнитель роли Сорина в легендарной постановке чеховской «Чайки», первый на русской сцене исполнитель роли Прозорова в «Трех сестрах». В роли Сони выступила Мария Петровна Лилина – жена Станиславского. Чехов очень ценил игру Лилиной в его пьесах. Войницким-дядей Ваней стал Александр Леонидович Вишневский, стоявший у истоков МХТ. Евгения Михайловна Раевская, сыгравшая Марию Васильевну Войницкую, была одной из самых возрастных актрис, которые вошли в труппу МХТ при его основании в 1898 году. Ей было тогда 44 года, потом по старшинству шли 46-летняя Мария Александровна Самарова – няня Марина, и 57-летний Александр Родионович Артемьев (Артем) – Телегин.