Лида стояла посреди гостиной с моим старым спортивным баулом в руках. Тем самым синим, который мы покупали вместе в первый год совместной жизни для поездки к её родителям.
— Сеня, ну не надо так, — говорила она, судорожно засовывая в сумку мои футболки. — Давай всё обсудим нормально.
Я молча смотрел, как она складывает мои вещи. Руки у неё дрожали, и она несколько раз уронила мою любимую клетчатую рубашку, которую сама же и гладила каждое воскресенье.
— Лида, прекрати. Если ты считаешь, что мне пора уехать, то зачем весь этот театр?
— Какой театр? — она резко обернулась. Глаза красные, нос распух. — Я же не хочу, чтобы ты уходил. Я просто... Я не знаю, что делать.
Вот именно этого я и не понимал. Уже третий час она металась по квартире, то умоляла меня остаться, то собирала мои вещи, словно торопилась побыстрее от меня избавиться.
— Тогда объясни мне, — я сел на диван и закурил. — Объясни, что происходит в твоей голове.
Лида поставила баул на пол и опустилась рядом. Сигарету выхватила у меня из рук и затянулась, хотя бросила курить ещё пять лет назад.
— Я боюсь, — прошептала она. — Понимаешь? Страшно до дрожи.
— Чего ты боишься?
— Что ты останешься из жалости. Что будешь смотреть на меня и думать: вот сидит рядом чужая женщина, а я застрял с ней навсегда.
Мы встретились восемь лет назад на дне рождения общих знакомых. Лида была замужем, я жил с девушкой, которая постоянно говорила о свадьбе. Но когда Лида засмеялась над моим дурацким анекдотом, я понял, что вляпался по уши.
— Ты же сама сказала, что между нами всё кончено, — напомнил я. — Два дня назад. Помнишь? Мы никогда не понимали друг друга, у нас разные взгляды на жизнь, разные цели.
— Говорила, — она кивнула и вытерла нос рукавом моей рубашки. — И ведь это правда. Мы действительно разные.
— Тогда какого чёрта ты плачешь?
— Потому что люблю же! — она вспыхнула. — Люблю, идиот, вот и плачу. И собираю твои вещи, потому что знаю: если ты останешься, мы будем мучить друг друга дальше.
Я встал и прошёлся по комнате. Везде были следы нашей общей жизни. Вот книга, которую я читал ей вслух, когда она болела гриппом. Вот ваза, которую мы выбирали целый день, ругаясь из-за каждой мелочи. Вот фотография с моря, где мы оба загорелые и счастливые.
— А помнишь, как мы познакомились? — спросил я.
— При чём тут это?
— Помнишь, ты тогда сказала: никогда не буду встречаться с мужчиной, который курит в постели и разбрасывает носки.
Лида всхлипнула и улыбнулась сквозь слёзы:
— А ты ответил: а я никогда не буду жить с женщиной, которая ставит будильник на выходные и заправляет постель сразу после сна.
— И вот мы восемь лет живём вместе. Я до сих пор разбрасываю носки, ты до сих пор заправляешь постель.
— И мы до сих пор из-за этого ругаемся.
Я подошёл к ней и присел на корточки. Взял её лицо в ладони. Кожа была горячая и влажная от слёз.
— Лида, давай попробуем ещё раз. Спокойно поговорим.
— О чём говорить? — она покачала головой. — Мы же всё обсудили. Ты хочешь детей, я боюсь рожать в сорок два. Ты мечтаешь переехать в деревню, заниматься огородом, а я не представляю жизни без города. Ты считаешь, что нужно экономить на всём и копить деньги, а я хочу жить сегодняшним днём.
— Но ведь как-то уживались же все эти годы.
— Уживались, — она кивнула. — А теперь я смотрю на тебя и думаю: сколько лет мы потратили впустую? Ты мог бы найти женщину, которая родила бы тебе детей. А я могла бы найти мужчину, который не морщится каждый раз, когда я покупаю новое платье.
Лида встала и снова взялась за баул. Достала оттуда мою толстовку и прижала к лицу.
— Она пахнет твоим одеколоном, — прошептала она. — Как я буду без этого запаха?
— Тогда зачем гонишь меня?
— Потому что иначе мы будем цепляться друг за друга до старости. Будем ругаться каждый день и каждый день мириться. А потом постареем и поймём, что всю жизнь прожили неправильно.
Я молчал. Во многом она была права. Последние полгода мы ссорились всё чаще. Из-за мелочей, из-за глупостей. Но каждый раз я засыпал и просыпался рядом с ней, и мне казалось, что так и должно быть.
— Может, не стоит заглядывать так далеко в будущее? — предложил я. — Может, просто попробуем жить дальше?
Лида покачала головой:
— Нет, Сеня. Я думала об этом две недели. Мы зашли в тупик.
Она подошла к шкафу и начала выкладывать мои джинсы. Каждое движение было медленным, словно она тратила последние силы.
— Когда я собираю твои вещи, — сказала она, не поворачиваясь, — мне кажется, что я убиваю что-то живое. Вот эта рубашка, помнишь, в ней ты был на моём дне рождения? А вот эти джинсы, в них мы ездили к твоей маме в больницу.
— Тогда не убивай.
— А что предлагаешь? Продолжать мучиться? Ты же видишь, что происходит. На прошлой неделе мы поругались из-за того, что я переставила твои книги. Переставила, Сеня! Просто хотела сделать уборку.
Я помнил тот скандал. Кричал на неё, как последний идиот. А она стояла с тряпкой в руках и смотрела на меня с такой болью в глазах, что мне до сих пор было стыдно.
— Я извинился тогда.
— Дело не в извинениях. Дело в том, что мы стали чужими. Раньше ты смеялся, когда я наводила порядки в твоих вещах. А теперь воспринимаешь как покушение на свободу.
Лида закрыла баул и потянула молнию. Звук был резким и окончательным.
— Вот и всё, — сказала она тихо. — Собрано.
Я посмотрел на сумку. Там поместилась вся моя жизнь в этой квартире. Вернее, только одежда и несколько книг. Остальное — воспоминания — никуда не денется.
— А может, мы поторопились? — спросил я. — Может, стоило ещё попробовать что-то изменить?
— Что именно? — Лида села на диван и обняла подушку. — Ты станешь другим? Перестанешь мечтать о детях и доме за городом? А я перестану хотеть путешествовать и покупать красивые вещи?
— Можно попробовать найти компромисс.
— Мы восемь лет ищем компромиссы, — она устало покачала головой. — И каждый раз кто-то из нас жертвует своими желаниями. Ты отказался от переезда в деревню ради меня. Я отказалась от поездки в Италию ради тебя. А счастливее мы не стали.
Я сел рядом и взял её за руку. Пальцы были холодными.
— Лида, я не хочу уходить.
— И я не хочу, чтобы ты уходил, — она посмотрела на меня мокрыми глазами. — Но разве можно жить только потому, что не хочется расставаться? Разве этого достаточно?
— А любовь? Разве её недостаточно?
— Любовь бывает разная. Можно любить и отпускать. Можно любить и держать. Мы восемь лет держали друг друга. Может, пора отпустить?
За окном начинался дождь. Капли стучали по стеклу, и мне вдруг стало холодно. Лида встала и включила чайник.
— Хочешь чаю? — спросила она. — В последний раз заварю твой любимый.
— Давай.
Мы сидели на кухне и пили чай. Говорили о всякой ерунде: о погоде, о соседях, о фильме, который вчера смотрели. Старались не касаться главного. Но баул в гостиной никуда не делся.
— Знаешь, — сказала Лида, размешивая сахар, — я часто думала о том, как мы расстанемся. Представляла скандал, крики, битую посуду. А получается тихо и грустно.
— Может, это лучше?
— Не знаю. Может, лучше. А может, хуже. Когда расстаёшься со скандалом, хоть злость есть. Легче пережить. А тут...
Она не договорила, но я понял. Тут была только боль. Чистая, без примесей.
— А ты где жить будешь? — спросила она.
— У Михалыча пока поживу. Он предлагал.
— Михалыч хороший. Он тебя поймёт.
Мы допили чай. Лида помыла чашки, вытерла стол. Всё как обычно, только в последний раз.
— Ну что, — сказал я, — пора?
— Пора.
Я взял баул. Он был тяжелее, чем казался. Лида проводила меня до прихожей. Мы стояли у двери и смотрели друг на друга.
— Не жалей ни о чём, — сказала она. — У нас было хорошо. Правда, хорошо.
— Да, было.
— И если встретимся через год-два, улыбнёмся друг другу. Договорились?
— Договорились.
Она обняла меня. Крепко, отчаянно. Я почувствовал, как дрожит её спина.
— Иди, — прошептала она. — Быстрее иди, пока я не передумала.
Я открыл дверь и вышел на лестницу. Обернулся. Лида стояла в дверном проёме, держась за косяк.
— Сеня, — позвала она.
— Да?
— Будь счастлив.
— И ты.
Дверь закрылась. Я спустился вниз, сел в машину и долго сидел, глядя на окна нашей квартиры. Свет горел. Лида, наверное, убирала следы моего присутствия. Или плакала. Или и то, и другое.
Я завёл машину и поехал к Михалычу. По дороге думал о том, что Лида была права. Она умоляла меня не уходить, но собрала мои вещи. Потому что любила меня больше, чем себя. Любила настолько, что решилась отпустить.