Есенин и Дункан отправились в Америку из Франции на роскошном стимере «Париж». Это был пассажирский лайнер вместимостью больше 2500 человек с рестораном «площадью побольше нашего Большого театра», залами для танцев и карточных игр, личными телефонами в каютах первого класса. 2 октября 1922 года пароход ошвартовался в порту Нью-Йорка, но Есенину и Дункан не разрешили сойти на берег.
Представители американских властей отправили супругов на остров Эллис-Айленд для дознания. Иммиграционный инспектор проговорился, что действует по инструкции из Вашингтона. Позже выяснилось, что приказ был дан министерством юстиции. Проблема была в долгом пребывании Айседоры в Советской России (стоит заметить, Дункан была урождённой американкой). Подозревали, будто она, «оказывая дружескую услугу Советскому правительству, привезла в Америку какие-то документы».
Дункан и Есенина освободили после двухчасового допроса и обещаний «не делать никому зла» и «не принимать участия ни в каких политических делах». Впечатление было испорчено, и своих слов гости не сдержали.
За четыре месяца они побывали в Чикаго, Бостоне, Филадельфии, Мемфисе, Милуоки, Луисвилле, Канзас-Сити, Детройте, Балтиморе, Кливленде и других городах, где у Дункан были запланированы выступления. На сцене до или после танцев Айседора произносила речи о коммунизме, в защиту советского строя и революции. Она выступала в красном, называя его «цветом жизни и мужества», делала призывы вроде: «Не позволяйте приручить вас!» Часть зрителей устраивали ей овации, другие были недовольны. В Бостоне оратором выступил Есенин: он произнёс речь по-русски, высунувшись в окно здания «Симфони-холл», где танцевала Дункан. Поэт говорил, что его страна «создаст светлое будущее для народа», что «у неё есть идеал, указывающий ей путь к счастью». Знавшие русский язык ему аплодировали. После этого в Индианаполисе вечер танцев Дункан отменили по указанию мэра города.
Есенина в Америке знали мало. Прославленному на другом континенте поэту здесь приходилось жить под светом славы жены. Это положение тяготило Есенина, мечтавшего, чтобы ему рукоплескал весь мир. Вот как передаёт его воспоминания о тех днях Всеволод Рождественский.
Перебрались мы с Айседорой в Нью-Йорк. Америки я так и не успел увидеть. Остановились в отеле. Выхожу на улицу. Темно, тесно, неба почти не видать. Народ спешит куда-то, и никому до тебя дела нет — даже обидно. Я дальше соседнего угла и не ходил. Думаю — заблудишься тут к дьяволу, и кто тебя потом найдёт? Один раз вижу — на углу газетчик, и на каждой газете моя физиономия. У меня даже сердце ёкнуло. Вот это слава! Через океан дошло.
Купил я у него добрый десяток газет, мчусь домой, соображаю — надо тому, другому послать. И прошу кого-то перевести подпись под портретом. Мне и переводят: «Сергей Есенин, русский мужик, муж знаменитой, несравненной, очаровательной танцовщицы Айседоры Дункан, бессмертный талант которой...» и т. д. и т. д.
Злость меня такая взяла, что я эту газету на мелкие клочки изодрал и долго потом успокоиться не мог. Вот тебе и слава! В тот вечер спустился я в ресторан и крепко, помнится, запил. Пью и плачу. Очень уж мне назад, домой, хочется.
Есенин уходил из отелей, пропадая на целые дни, возвращался нетрезвым. Поэт был одинок в этой стране, не зная языка, среди чужого быта, он был вынужден искать встреч с русскими эмигрантами. Сошёлся с Леонидом Гребневым (Файнбергом), Вениамином Левиным, беллетристом Ветлугиным (Рындзюком), еврейским поэтом Брагинским, который писал под псевдонимом Мани-Лейб. Последний был почитателем Есенина и даже перевёл несколько его текстов на идиш. Опубликовать стихи на английском в той поездке Есенину не удалось, а одно из немногих выступлений закончилось крахом.
Чета Брагинских пригласила поэта на вечеринку, куда он решил прийти с женой. Несмотря на сухой закон, подавали спиртное, и выпито было немало. Вечер был литературным. Мани-Лейб прочитал переводы Есенина, Левин — его же стихотворение «Товарищ». Сам же Сергей Александрович выбрал монолог Хлопуши из поэмы «Пугачёв» и разговор Чекистова с Замарашкиным из «Страны негодяев». Этот выбор был крайне бестактным. Замарашкин произносит фразу: «Я знаю, что ты еврей». По воспоминаниям Левина, в прочитанном отрывке звучало слово «жид». Конечно, эти строки произвели на публику раздражающее впечатление.
На этом Есенин не остановился. Охмелевший поэт, увидев, что Айседора общается с кем-то из мужчин, впал в бешенство. Он схватил её за платье так, что ткань затрещала, начать браниться и сыпать угрозами. Женщину увели, а Есенин, будучи не в состоянии её найти, бежал из квартиры. На улице поэта и нагнавших его приятелей остановил полицейский — пришлось вернуться домой. В квартире Есенин пытался выброситься в окно пятого этажа, кричал и боролся, многократно называл присутствующих жидами, за что получил пощёчину от Мани-Лейба. На следующий день в газетах появились заметки о скандальном поведении поэта, где Есенина представили «антисемитом и большевиком».
После этой истории друзья и пресса отвернулись от супружеской четы. Айседору лишили американского гражданства за советскую пропаганду. Дункан и Есенину ничего не оставалось, кроме как покинуть страну. 4 февраля 1923 года на пароходе «Джордж Вашингтон» они выехали в Европу. Об Америке поэт написал два очерка под названием «Железный Миргород». Живые впечатления отразились в его письмах Мариенгофу:
Как рад я, что ты не со мной здесь в Америке, не в этом отвратительнейшем Нью-Йорке. Было бы так плохо, что хоть повеситься. <...> Лучше всего, что я видел в этом мире, это всё-таки Москва... Раньше подогревало то, при всех российских лишениях, что вот, мол, «заграница», а теперь, как увидел, молю бога не умереть душой и любовью к моему искусству... В голове у меня одна Москва и Москва. Даже стыдно, что так по-чеховски.
Позже в автобиографии Есенин писал, что после заграницы посмотрел на свою страну и события в ней иначе; что ему нравится цивилизация, но Америки он не любит. Эту страну он окрестил как «смрад, где пропадает не только искусство, но и вообще лучшие порывы человечества».
По воспоминанием актрисы А. Миклашевской, поэт был счастлив, что вернулся домой, в Россию. Это произошло 3 августа 1923 года.
Радовался всему, как ребёнок. Трогал руками дома, деревья... Уверял, что всё, даже небо и луна, другие, чем там, у них. Рассказывал, как ему трудно было за границей.