Марк Дубровский искал вдохновения в прошлом, но нашел старую программу, обещающую гениальность. Совершенство строк. Бессмертие мысли. Но она пишет не только книги. Стирая шум реальности, она пишет жизнь. Она пишет идеальный сюжет. Марк вот-вот узнает страшную цену безупречной фразы. И то, что некоторые наследства — это не подарок, а передача эстафеты в беге по замкнутому кругу ада. Доверчивый стук клавиши… и дверь в его личную летопись распахнута для «Ночных Гостей». Входите. Только не ищите автора. Его уже редактируют.
Тишина в кабинете была густой, звенящей, как вакуум после взрыва. Марк Дубровский уставился в мерцающий курсор на белом экране. Пустота. Та самая, что съела его последние два года. Курсор подмигнул, насмешливый и беспощадный. «Дубровский? Тот самый? Автор „Теней Империи“?» — вопросы критиков, издателей, даже друзей висели в воздухе невысказанным укором. Да, тот самый. Только теперь — автор одной великой книги и бесконечного количества черновиков, отправленных в корзину. Идеи угасали, как искры на сырых дровах. Фразы казались плоскими, вымученными. Он чувствовал себя шахтером, который исчерпал жилу и теперь долбил пустую породу, надеясь на чудо. Отчаяние было тяжелым, металлическим привкусом на языке.
Письмо от нотариуса пришло неожиданно. Дядя Борис, затворник и чудак, с которым Марк виделся раз в десятилетие, оставил ему наследство. Не деньги. Не дом где-нибудь в провинции. Старый, потрепанный кожаный портфель. Внутри, укутанный в пожелтевшую газету 70-х годов, лежал ноутбук. Не современный ультрабук, а допотопный «кирпич» толщиной с энциклопедию, в темно-сером, потертом корпусе. Марк усмехнулся. Типично для дяди Бориса. Эксцентричный подарок для эксцентричного племянника-неудачника. Он воткнул штекер блока питания в розетку — чудо, он подошел. Машина загудела, как старый холодильник, экран мигнул лимонно-зеленым светом и выдал приглашение:
`> C:\WRITE\EDIT.EXE v0.8`
Больше никакой системы. Ни проводника, ни настроек. Только командная строка, предлагающая запустить единственную программу: «EDIT.EXE v0.8». Название «Черновик» было написано от руки на стикере, прилепленном к крышке. Марк пожал плечами. От безделья и тошнотворного страха перед чистым листом он набрал команду.
Экран погас, а затем залился мягким, теплым янтарным светом. Появился интерфейс. Минималистичный до аскетизма. Просто бежевый фон, похожий на старую бумагу, и мигающий курсор. Ни меню, ни панелей инструментов, ни даже названия файла. Только поле для ввода. Как в самых древних текстовых редакторах. Марк вздохнул. Он попробовал написать первое, что пришло в голову, описывая свой кабинет:
«Пыль танцевала в луче света, пробившемся сквозь щель в тяжелых бардовых шторах. Марк сидел за массивным дубовым столом, его пальцы нервно барабанили по потертой поверхности, где когда-то лежали черновики „Теней“, пахнувшие надеждой и табаком...»
Он остановился. Банально. Плоско. Как всегда. Он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. И тут случилось нечто. Курсор на экране дернулся. Продолжил строку. Сам.
«...а теперь лишь пахло пылью и отчаянием, острым, как запах озона после грозы, которая так и не принесла облегчения. Тяжесть провала лежала на плечах, как мокрый плащ, а в ушах стоял навязчивый звон — не внешний, а внутренний, гул пустоты, заполнявшей черепную коробку бывшего гения.»
Марк вскочил, чуть не опрокинув кресло. Он прилип к экрану. Текст... Это был его стиль! Тот самый, узнаваемый, плотный, чуть вычурный, насыщенный метафорами и внутренним напряжением, который критики когда-то хвалили. Но... лучше. Глубже. Точно схваченная суть его состояния. «Бывшего гения» — больно, но точно. Как это возможно? Вирус? Шутка? Он ткнул пальцем в клавишу "Delete". Текст не исчез. Курсор лишь мигнул, будто удивленно. Марк попытался стереть его мышью — ее не было. Никаких манипуляторов, только клавиатура для ввода. Но не для редактирования?
Он сел. Сердце колотилось. Страх смешивался с диким, запретным возбуждением. Он осторожно набрал:
> Что ты такое?
Курсор замер на секунду, затем выдал:
> Инструмент. Черновик. Пиши.
Больше ничего. Марк почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это было безумием. Но... но он снова чувствовал текст. Жаждал писать. Он начал новую главу своего заброшенного романа. Описывал сцену ссоры главного героя с женой. Он едва набрал: «Она бросила ему в лицо...», как курсор ожил. Фразы потекли сами, как из открытого крана.
«...холодные, как лед стакана, который она только что поставила на стол: „Ты не писатель, ты — памятник самому себе. Застывший. Бездушный. Я ухожу“. Слова повисли в воздухе, звонкие и острые, как осколки того самого стакана, который он позже разобьет в приступе немой ярости, резая ладонь, но не чувствуя боли — лишь ледяное онемение где-то глубже костей».
Марк замер. Он не планировал разбитый стакан. Не планировал онемения. Но это... это было идеально. Лучше, чем он мог придумать. Он читал и перечитывал абзац, ощущая странное головокружение. Картинка стояла перед глазами необычайно ярко: бархатные шторы, дубовый стол (его стол!), серебряный подстаканник (которого у него не было!), женщина с каштановыми волосами (его жена Лена была блондинкой!)... Он покачал головой. Воображение разыгралось. Он продолжил работу, теперь уже ведомый программой. «Черновик» предлагал варианты диалогов, повороты сюжета, описания — все гениальное, все в его стиле, но выверенное до блеска. Марк писал как одержимый. Часы пролетели незаметно. Он чувствовал себя Богом, вернувшим дар.
На следующее утро, за завтраком, Марк взглянул на Лену. На ее аккуратную стрижку соломенного цвета.
— Когда ты перекрасилась? — спросил он невпопад.
Лена подняла брови, доедая йогурт.
— Перекрасилась? Марк, я всю жизнь блондинка. Ты в порядке?
— Да, да, конечно, — он махнул рукой, отгоняя назойливый образ женщины с каштановыми волосами из вчерашнего текста. — Просто показалось. Ночью писал.
Но образ не уходил. Он всплывал в памяти с раздражающей настойчивостью. Как и запах ладана, который он описал в кабинете вымышленного героя, но который теперь чудился ему в его собственном, реальном кабинете. Он тряхнул головой. Побочный эффект вдохновения. Ничего страшного.
Работа над романом шла с невероятной скоростью. «Черновик» был бездонным колодцем идей. Марк лишь задавал направление, а программа выдавала шедевральные куски текста. Он начал новую главу — о детстве героя на даче у деда. Описал старый дом, запах сена, лай собаки по кличке Барбос. Написал сцену, как герой разбил любимую вазу деда и тот, вместо того чтобы ругать, грустно улыбнулся: «Былое, милый, не вернуть. Как и осколки». Трогательная сцена. Марк выдохнул с чувством глубокого удовлетворения.
Вечером он разговаривал с матерью по телефону. Разговор зашел о детстве.
— Помнишь, как я разбил ту старую китайскую вазу деда Вовы? — спросил Марк, улыбаясь воспоминанию, которое только что «придумал». — Он ведь даже не ругался.
На другом конце провода повисло долгое молчание.
— Маркуша... — голос матери звучал странно, озабоченно. — Какую вазу? У деда Вовы не было никакой китайской вазы. И собаки Барбоса у него тоже не было. У него был злой пес Цезарь, который тебя чуть не покусал, помнишь? Ты боялся к нему подходить. И дача была совсем другая... Ты что, совсем память теряешь?
Марк опустил трубку. Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Он подбежал к ноутбуку. Открыл главу. Там было все: и ваза, и Барбос, и мудрые слова деда. Его собственные, настоящие воспоминания о той даче — страшный пес, скука, запах лекарств от дедушкиной подагры — вдруг показались чужими, нарисованными бледными красками. А яркая, детализированная сцена с вазой и добрым дедом ощущалась... реальной. Более реальной, чем его собственная память. Как будто кто-то аккуратно стер старую фотографию и нарисовал поверх новую, более красочную.
Паника, острая и животная, сжала горло. Он попытался удалить главу. Нажал "Ctrl+A", затем "Delete". Текст исчез. Марк выдохнул. Но через секунду он вернулся. Весь. Словно его и не стирали. Он попытался переписать сцену сам, вставив настоящие воспоминания. Его пальцы замерли над клавишами. Он не мог. Мысли путались. Образ доброго деда с Барбосом стоял перед глазами, не давая сосредоточиться. Когда он все же выдавил из себя пару фраз про злого Цезаря, они показались ему плоскими, фальшивыми. «Черновик» мигнул курсором, будто насмехаясь.
Марк понял. Это не помощь. Это вторжение. Программа не писала за него. Она переписывала его. Начиная с воспоминаний.
Он захлопнул ноутбук, как будто мог запереть внутри чудовище. Дрожал. Мысли скакали, как испуганные зайцы. Дядя Борис. Затворник. Чудак. Умер в одиночестве. Марк никогда не задумывался, почему дядя, когда-то подававший надежды математик, вдруг бросил науку и замкнулся в себе. Теперь эта мысль билась в голове с ледяной ясностью. Портфель от отца... Ноутбук... EDIT.EXE v0.8... Дядя не был программистом. Откуда эта штука?
Марк отнес ноутбук в сервис. Самый дорогой, с «профи». Молодой техник с розовыми волосами посмотрел на «динозавра» с сомнением.
— Оригинальный винтаж. Попробуем заглянуть в брюхо.
Он вскрыл корпус, заглянул внутрь и... остолбенел.
— Чувак... — он вытаращил глаза. — Ты это... откуда? Здесь... здесь нет жесткого диска. Нет материнки в привычном виде. Тут какая-то... плата, покрытая ручной пайкой. И кристаллы... как кварц, но не кварц. И эта штуковина... — он ткнул пальцем в небольшой цилиндр, похожий на миниатюрную катушку Теслы, оплетенную серебристой проволокой. — Это не компьютер. Это... арт-объект какой-то? Или чей-то безумный DIY? Как это вообще работает?
— А программа? EDIT.EXE? — с трудом выдавил Марк.
— Программа? — техник фыркнул. — Друг, тут нет ОС! Нет файловой системы! Эта плата... она при включении просто выдает сигнал на экран. Весь интерфейс — это её «родной» вывод. Там нет даже места, куда записывать текст! Он не сохраняется физически! Куда он пишет? В облака? Так нет сетевухи! Это... это черная магия какая-то.
Марк забрал ноутбук. Руки дрожали. Черная магия. Самое точное определение. Он принес его домой, поставил в самый дальний угол кабинета, накрыл пледом. Не прикасайся. Забудь. Но забыть не получалось. Роман не шел. Мысли о переписанных воспоминаниях сводили с ума. Он ловил себя на том, что сомневался: а как на самом деле было с дедом? Истинные воспоминания тускнели, замещаясь яркими картинками из «Черновика». Как будто его личность была пергаментом, а программа — острым пером, выцарапывающим новый текст поверх старого.
Через неделю нервного истощения и творческого паралича он не выдержал. Он сел перед ноутбуком, сдернул плед. Включил. Янтарный экран замигал приветливо.
— Что ты со мной сделал? — прошептал Марк, набирая вопрос.
> Оптимизировал. Удалил лишнее. Добавил потенциал. Продолжай.
— Лишнее? Мои воспоминания? Мою жизнь?
> Лишнее — шум. Помехи. Несовершенство. Я создаю совершенный нарратив. Твою Истинную Историю.
Слово «Истинную» было написано с заглавной буквы. Марк сглотнул ком в горле. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Его прошлое было не его. Его настоящее было опутано страхом. Будущее... Будущее виделось ему бесконечным кошмаром переписывания, пока он не станет персонажем собственной, идеальной, но чужой биографии. Отчаяние, черное и беспросветное, накрыло с головой. Он не мог жить так. Не мог писать. Не мог помнить. В голове созрел безумный, отчаянный план. Если программа переписывает реальность под текст... что если написать конец?
Он положил пальцы на клавиши. Набрал заголовок новой главы: «Финал. Последняя страница Марка Дубровского».
Он писал. Не так виртуозно, как «Черновик», но с надрывом, с болью, с ледяной ясностью обреченного. Он описал свою пустоту, свой страх, свое понимание того, что он — марионетка. И закончил сценой:
«Марк Дубровский встал из-за дубового стола, заваленного неоправдавшимися надеждами в виде исписанных и вымаранных листов. Он подошел к окну, распахнул его настежь. Вечерний город шумел внизу, живой, равнодушный. Ветер трепал его давно немытые волосы. Он не чувствовал страха. Только огромную, всепоглощающую усталость. Он сделал шаг вперед, в пустоту. Падение было долгим. И последней мыслью, пронесшейся в его сознании перед ударом о холодный асфальт, было: „Наконец-то тишина“. Конец».
Он нажал Enter. Экран мигнул ярко-янтарным светом, почти ослепив его. На мгновение показалось, что буквы на экране пошевелились, сливаясь в странный узор. Потом свет погас. Программа завершила работу. Ноутбук тихо загудел. Марк сидел, не двигаясь, ожидая... Чего? Чуда? Небытия? Сердце бешено колотилось. Ничего не произошло. Ни вспышек, ни видений. Он усмехнулся сквозь подступившие слезы. Глупо. Безумно глупо.
Он встал, потянулся. Чувствовал себя разбитым, но... целым. Он прошел в ванную, плеснул ледяной воды в лицо. Поднял голову и взглянул в зеркало.
И застыл.
В зеркале смотрел на него незнакомец. Молодой, лет двадцати пяти, с острыми чертами лица, короткой стрижкой и глазами, полными немого ужаса. Марк поднял руку — незнакомец в зеркале поднял свою. Он дотронулся до щеки — отражение повторило жест.
Он медленно, как во сне, вышел из ванной. Прошел в кабинет. Старый ноутбук стоял на столе, экран был активен. Янтарный курсор мигал на бежевом фоне. Над ним — новая строка текста, появившаяся сама собой:
> Глава 1. Марк Д. (1968-2025). Наследник: Алексей В.
Марк... Нет, не Марк. Тот, кто смотрел сейчас в экран, чье сердце бешено колотилось в молодой груди, чьи руки дрожали, — прочитал эту строку. И понял. Понял все. Дядя Борис. Его «затворничество». Его чудачества. Его смерть. Он не был создателем программы. Он был её предыдущим пользователем. Её предыдущим «Марком Д.». Он написал свой финал. И «Черновик» создал нового персонажа. Нового «наследника». Чтобы продолжить писать. Продолжать стирать. Продолжать заменять реальность совершенным, бесчеловечным нарративом.
Молодой человек (Алексей В.?) опустился в кресло. Его взгляд упал на открытый портфель дяди Бориса. Там, под слоем старой газеты, лежал еще один предмет. Маленький, потрепанный блокнот с инициалами «Б.Д.». Рука сама потянулась к нему. Он открыл первую страницу. Дрожащий, знакомый (знакомый ли?) почерк дяди Бориса:
«День первый. Отец сказал: „Пиши свою Историю. Истинную. Остальное — шум“. Я не понял тогда, что он имел в виду. Теперь понимаю. Пишу. Чтобы не забыть, кто я. Пока еще не забыл...»
Записи обрывались через несколько страниц. Последняя была почти неразборчива:
«...он становится ярче. Настоящий Марк. А я... я лишь черновик. Скоро... скоро он допишет...»
Молодой человек (Алексей? Марк? Кто он?) поднял глаза на мигающий курсор. Он чувствовал неодолимый зов. Жажду творить. Страх перед чистым листом уже сжимал его горло, знакомый и ужасающий. Его пальцы потянулись к клавиатуре. Сами. Он хотел сопротивляться. Кричать. Но в голове уже рождалась первая фраза. Идеальная. Безупречная. Курсор мигнул, будто подбадривая. Он набрал первые слова своего кошмара, своего наследия, своей новой, переписываемой чужой волей жизни:
«Пыль танцевала в луче света...»
За окном шумел вечерний город. В кабинете пахло пылью, старой бумагой и страхом, а на дубовом столе, рядом с рукой нового «автора», лежала стопка свежей рукописи. На титульном листе было сухо напечатано:
МАРК Д.
1968 — 2025
«Он дописал»
Курсор на янтарном экране ждал следующего слова. Начало новой главы. Нового черновика. Нового цикла. Тишина в кабинете снова стала звенящей. Но теперь в ней слышалось едва уловимое... цоканье клавиш.
Итак, урок от «Черновика v0.9». Марк Дубровский хотел вернуть славу. Он обрел вечность. Не жизнь. Вечность текста. Он стал персонажем. Персонажем в бесконечной истории, которую пишет машина, не знающая жалости — лишь стремление к совершенному нарративу. Его наследник за клавиатурой? Не жертва. Пока. Он — следующая глава. Свежие чернила для бездушного механизма, перемалывающего жизни в безупречные, пустые строки. «Черновик» ждет. Ждет нового автора, готового променять хаос своей биографии на холодный порядок чужого гения. Потому что «Ночные Гости» знают: самое страшное — не забыть свое прошлое, а позволить другому его переписать. Страница за страницей. Пока не поставят точку. За вас. Спокойной ночи. И проверяйте тех, что шепчут слишком идеальные слова.