оглавление канала, часть 1-я
Когда мать вернулась в дом, ночь уже царствовала над землей, накрыв все небо своим звездным темно-синим с бархатным подбоем покрывалом. Шершень собрал два заплечных мешка для себя и для матери. Свой он завязал тугим узлом и поставил у дверей, а материн оставил открытым на лавке. Мало ли, что она еще захочет с собой взять, то, чего ему, Шершню, и знать-то не полагалось. С выбором оружия у него вышла заминка. Если предстояла открытая битва с врагом, то следовало бы взять боевой меч и секиру, а если их вылазка была тайной, то и оружие должно было быть другим. В конце концов, он остановил свой выбор на добром луке с тугой тетивой, сработанной из гибкой, упругой и прочной оленьей жилы, и на наборе железных перьев, которыми научился мастерски владеть, еще будучи совсем несмышленым отроком. Ну и, конечно, он подцепил к поясу тяжелые кожаные ножны с ножом, подаренным матерью перед самым его имянаречением.
Нож этот был особенным, из голубоватой нездешней стали, замечательно острым и прочным, и принадлежал, по словам матери, когда-то его отцу, которого он никогда не знал. Мать редко рассказывала про него. Все, что Шершень о нем знал с ее слов, это то, что отец его был не из этого времени, а еще, что он был доблестным воином и добрым человеком. Будучи еще совсем маленьким, Шершень ночами, засыпая на своем лежаке в пещере, где они жили в ту пору с матерью, старался представить себе мысленно его облик. Получался какой-то огромный богатырь в сверкающей кольчуге и сияющих доспехах. Из-за этого самого сияния он никак не мог рассмотреть его лица. Все время тянулся к нему и не мог достигнуть ускользающего, будто подернутого невесомой дымкой, туманного образа.
Шершень не мог сказать, что в детстве отсутствие отца его очень угнетало. Рядом всегда был старец Световлад, который считался его дедом, был наставник знаний Невед, который его обучал грамоте и прочим наукам, положенным для любого знающего. Ну и, конечно, была мать. Правда, виделся Шершень с ней не особо часто, тем драгоценнее были те часы, что они проводили вместе. Мать учила его понимать этот мир, его суть, его корни, чувствовать биение жизни в любом дереве, ростке или даже камне. Иногда, когда она бывала дома, отдыхая и залечивая раны между своими опасными вылазками, они могли часами просто молча сидеть рядом, крепко держась за руки. Такие мгновения Шершень ценил превыше всего, потому что ощущал какое-то небывалое единение своей семьи, и именно тогда он чувствовал незримое присутствие рядом своего отца.
Был у него и еще один близкий друг. Нет… Точнее, больше, чем друг. Брат, так было вернее назвать Лютого, огромного старого волка, без которого Шершень не представлял себе своей жизни. Лютый был уже стар, и Шершень знал, что вскоре может наступить время, когда волк уйдет от него навсегда. Этот час настал неожиданно, аккурат сразу после его имянаречения. Для Лютого сделали исключение и дозволили ему присутствовать на церемонии. А до этого, когда Шершень, как и каждый отрок из Рода, должен был доказать, что он стал мужчиной, для чего ушел один в лес, чтобы прожить там сорок дней, Лютый тайком пробрался за ним и незримо присутствовал всегда рядом, и мальчик это чувствовал. Сквозь крепкий сон холодными ночами он ощущал, как теплый волчий бок согревал его, чтобы он пробудился на утро полным сил для свершения положенного. И вот, после церемонии имянаречения, когда счастливый Яровит вернулся домой, Лютый подошел к нему, лизнул ему руку и лег возле его постели. На утро он уже не поднялся.
Вопреки всем положенным традициям, мать своими руками построила кроду для волка. Некоторые сородичи не одобряли этого, укоризненно качая головами, но мать не обращала ни на кого внимания, и недобрые шепотки, мол, где это видано, чтобы зверя провожали в последний путь так же, как человека, сами собой вскоре затихли. Да и было этих шепотков не так уж и много. Тогда Яровит впервые увидел, как его мать плачет. Она стояла у разгорающегося погребального огня, сжав руки в кулаки и плотно сжав губы, а из ее глаз катились молчаливые слезы, оставляя мокрые дорожки на щеках. Шершень тогда убежал к озеру, спрятался в зарослях ивняка, чтобы его никто не нашел, и там наревелся досыта, взахлеб, с завываниями, оплакивая свое одиночество и ушедшего друга. А когда он обессиленный от рыданий и горя незаметно уснул, к нему во сне пришел Лютый. Волк просто стоял и смотрел на мальчика своими желто-серыми умными глазами, в которых не было печали.
После этого каждую ночь Шершень молил богиню Марцану, которая шьет умершим зверям новые шкуры, чтобы она сшила Лютому новую, молодую и здоровую шкуру. Приносил, как и полагается, богине требу из каши с медом и полевых цветов. И вот, однажды, когда он забрел далеко на другой берег озера, там, рядом с высохшим дубом, он увидел мертвую волчицу. Бок ее был вспорот клыками какого-то огромного хищника. Осмотрев внимательно следы вокруг и не увидев следов борьбы, Шершень понял, что волчицу, скорее всего, разодрал лютозверь, там, за горами, а сюда она уже пришла из последних сил и здесь же, возле своей норы, и умерла. Шершень быстро обнаружил и само логово, в котором лежали умершие от голода три волчонка. А вот четвертый оказался жив. Он был очень слаб. Мальчик поднял его на руки. Волчонок не скулил, не тявкал, а только смотрел прямо в глаза своему спасителю умными печальными желто-серыми глазами. Не задумываясь, юноша назвал его Лютым. Услышав это имя, волчонок лизнул шершавым языком руку своего спасителя.
А по прошествии двух зим спасенный волчонок (или вновь обретенный Лютый) превратился в красивого сильного зверя. Он так же сопровождал как Шершня, так и его мать Варну во всех опасных вылазках и походах, проявляя при этом недюжинный ум и преданность. И ни у кого не было сомнения, что это именно их Лютый, возвращенный им в награду богиней Марцаной.
Сейчас волка здесь не было. Он, как и положено вольному зверю, приходил тогда, когда хотел или считал нужным. Но если у Варны или самого Шершня возникала такая необходимость, он всегда откликался на их зов. Вот и сейчас юноша послал мысленный призыв:
- Лютый… Ночью выходим. Твоя помощь нам понадобится…
Через мгновение в голове у него возникла короткая мысль:
- Иду…
Варна, хлопотавшая в это время у печи, посмотрела долгим взглядом на сына.
- Ты призвал волка?
Шершень утвердительно кивнул. Изумляться или спрашивать мать, как она узнала, он не стал, давно уже привыкнув к ее мудрости и небывалым силам. Канал связи между волком и Шершнем был защищен так, что никто из сторонних не мог проникнуть внутрь него. Варна, поймав на себе немного изумленный взгляд синих глаз сына, с усмешкой проговорила:
- Я не считывала твои мысли и не вмешивалась в мысли волка. Просто ты всегда так делаешь перед любой, даже и не очень опасной вылазкой. Вы же с ним друзья. А теперь, когда нам предстоит завтра отправиться в путь за Рубеж, это было ожидаемо. – И добавила, все-таки не сумев удержаться от улыбки: - … И потом… У тебя было такое сосредоточенное лицо, что догадаться было несложно.
Шершень кивнул, принимая объяснение матери, но в душе у него все же еще оставалось сомнение, что все так просто. Он привык считать свою мать чуть ли не всесильной.
Тем временем Варна, проверив свой вещмешок, удовлетворенно кивнула, довольная работой сына. Затем добавила несколько туго набитых холщовых мешочков с какими-то травами и снадобьями и затянула узел на горловине. У Шершня так и чесался язык спросить, куда же это они идут, да еще и вдвоем, если не считать их четвероногого друга Лютого. Но он терпел, потому что помнил уроки матери, что всему свое время. Если человек сочтет нужным что-то сказать, особенно если это что-то важное, то он это скажет сам и безо всяких расспросов. А если не захочет сказать или посчитает, что этого знать никому не положено, то и спрашивать не к чему, только воздух языком зря перемалывать. Ведь любое слово несет определенный и глубокий смысл, а также является вибрацией, которая влияет не только на окружающее пространство, но, главным образом, на самого говорящего. Не зря в нашем народе говорят, что слово – серебро, а молчание – золото. И это вовсе не потому, что золото – металл, дороже серебра. Золото несет в себе определенную мощную энергетику самого Ярилы-Солнца, и не каждому человеку дано выдюжить напор этих вибраций. Ведь недаром золото всегда использовалось только для подношения богам. А люди украшения из золота не носили, с золотой посуды не ели, употребляя все это только для сакральных таинств и обрядов. К тому же вибрация, излучаемая золотом, перекрывала многие энергетические каналы на теле человека, затормаживая его саморазвитие и восхождение по лестнице познаний и совершенствования.
В общем, Шершень молчал, поглядывая изредка на мать, которая принялась накрывать стол к ужину. Когда его нетерпение достигло наивысшей точки кипения, Варна с затаенной усмешкой, посмотрев на сына, сдержанно проговорила:
- Идем на юго-восток… Мы не будем искать скрывающихся от темных по старым скитам родичей. У нас будет другая цель. – Шершень затаил дыхание, а Варна как-то задумчиво продолжила: - Старцу донесли вести, что темные что-то затевают на реке Ёрза. Там многочисленные каменные пещеры, которые они испокон веку использовали для своих грязных дел. Надобно разведать, что они там затевают.
Мать вдруг замолчала и глубоко о чем-то задумалась. Шершень знал, что на этой самой Ёрзе в другом времени Варна вместе с его отцом билась с проклятым подменышем Мормагоном. Эту историю ему поведал Световлад, когда он стал подрастать и приставать к старцу с вопросами об отце. Варна очнулась от своих раздумий и нарочито бодро проговорила:
- Ну, а теперь давай поснедаем и спать. До заутры у нас еще есть немного времени для отдыха, и надо его использовать с толком. Путь предстоит неблизкий.
Шершень, кажется, даже не успел еще закрыть глаза, как уже почувствовал, как мать осторожно трогает его за плечо. И уже через четверть часа они вышли из дома. Звезды светили неровным мерцающим голубоватым светом. Юноша, идя за матерью, прикрывал рот ладонью, стараясь сдержать зевоту. Ночная прохлада бодрила, и идти было легко. Мать, не оборачиваясь, проговорила:
- Сейчас час звездного утешения росы, омой лицо, и сон, как рукой снимет. К тому же накануне Зеленых Русалий роса имеет чудодейственную силу.
Шершень даже дивиться не стал, откуда мать узнала, что с него еще не сошел до конца сон, он ведь просто прикрывал ладонью рот! Чуть наклонившись, он обеими ладонями провел по пригнувшейся под тяжестью росы траве и протер мокрыми руками лицо. И вправду, остатки сна с него будто ветром сдуло. Лес, только-только начинавший входить в силу после пожаров, стоял тихий и настороженный, будто в ожидании чего-то непонятного и таинственного. Вдалеке заухал филин, и затявкала возле норы лисица, призывая своих лисят на ночную охоту.
Зверье в эти края возвратилось быстро, обживая когда-то опустошенные территории смело и без страха. Эти края почти были свободны от поселений людей. Только кое-где стояли редкие скиты, затерявшиеся среди непроходимых трущоб молодого леса. Темные сюда тоже не заглядывали, считая эти земли гиблыми из-за обилия топких болот.