Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 98.
Зимой по Камышинкам пронесся слух – Маруся, что училась на агронома, вернулась из города, да не одна – приехала на выходные с городским парнем, поговаривали, с родителями знакомить, мол, жених ее, Маруськин-то... Детвора, желающая все знать раньше всех, хоронилась за высоким забором и прислушивалась, а потом и вовсе по сугробам забрались в палисадник к окнам дома и стали вглядываться, надеясь разглядеть того самого «городского».
Меж тем в доме Маруськи дядька Сазон, с нетерпения пригубивший более обычного в ожидании любимой дочки и может быть, будущего зятя, эмоционально махал руками и рассказывал парню, как у них все в деревне тут устроено, чего они добились, какой у них хороший председатель, и как они все радеют за развитие колхоза и дорожат каждым колхозником.
Часть 98
Ольга тогда только вернулась с сессии, – второй курс показался ей более легким по сравнению с первым – и встретила Владимира в библиотеке, куда пришла в воскресенье. Народа почти не было – утро было раннее, все отсыпались после трудовой недели.
– Здравствуй, Володь! – сказала Ольга удивленно – а ты чего тут в такую рань?
Он подошел к ней, протянул руку, а потом, наклонившись, неловко и по-дружески поцеловал в щеку. На вопрос не ответил, спросил только:
– Как сессия?
– Легче, чем первая – улыбнулась Ольга в ответ – все зачеты и экзамены расщелкала, как семечки.
– Я даже не сомневался.
Ольга видела, что на душе его пасмурно как-то... Словно хочет он сказать о чем-то и не может.
– Володь, что случилось-то? Я же вижу, что ты не такой, как обычно.
Он вздохнул:
– Марина... Кругом ей враги мерещатся. Возомнила себе, что в деревне ей все завидуют, или сглазить кто-то хочет. Как приезжает в выходные с учебы из города – так хоть из дома беги. Нудит и уговаривает переехать в город навсегда. Я ей говорю – у тебя тут отец один останется, учишься ты по квоте, а она свое – опасно мне тут, и все... Вот так-то...
– Володь, ну это же... ерунда! Ну, кто будет завидовать или зла желать? Или она что, думает, что кто-то к Андронихе ходил специально? Только для того, чтобы наворожить чего-нибудь там?
– Беременна она снова, Оля. Потому и чувствительная такая.
Ольга охнула тихо, приложив ладошку ко рту.
– Володя, что же вы так... Ведь времени совсем мало прошло, вот она и сходит с ума. Надо было... поберечься. Нельзя же так...
– Я ей говорил... Но она заладила свое – что рану эту от потерянного дитя только новая беременность залечит. И учится она еле-еле, только и стонет, что поскорее бы закончить. Даже уже не знаю – может и права она: в городе медицина получше, поликлиника будет рядом, может, нам и правда переехать...
– Володь, да ты что?! И ты вот так школу оставишь, которую мы с тобой поднимали? Не жалко?
– Жалко, конечно, да только сына я хочу или дочь, неважно... Потому Маринку мне беречь надо...
После того разговора Ольга подумала о том, что в очередной раз убедилась – не любит Владимир Марину, за счет ребенка хочет любовь свою нерастраченную реализовать, истратить на родную кровиночку. А Маринка, скорее всего, переехать хочет совсем по другой причине – боится, что Мария вот-вот в Камышинки может вернуться. Только плохо знает ее – никогда Мария сюда не вернется. К людям, которые подтвердили чей-то донос? Нет! Все здесь для нее чужое, и сколько бы она тогда не старалась активничать и развивать их деревню – так и не смогли сельчане по-настоящему ее полюбить и принять, может, из-за чрезмерной ее строгости и серьезности. Из-за этого казалось, что она словно бы холодно к людям относится, а на самом деле Мария стремилась сделать все вокруг просто лучше. Чаще всего, такие люди и попадают в воронку людского неприятия и непонимания.
Чтобы Володя не уехал, выход был только один – постараться Маринке намекнуть, что Мария в Камышинки не вернется. Да только вот не поверит ей Маринка.
Подумалось и о том, что Марина из мужа веревки пытается вить, пользуясь своим положением. И, как не горько было это осознавать – Владимир на то поддавался. Впрочем, она жена его, любить он ее не любит, но хотя бы, может, уважает...
– Олюшка, не лезь ты туда – уговаривал Илья – никуда Володя не денется... Никто ему отъезд этот не согласует – деревня такого учителя теряет. А полезешь – еще и виноватой останешься...
И решила Ольга, что лучше все пустить на самотек.
Разъехались – разлетелись Ольгины ученики, что постарше были, которых она детьми еще помнила. Митька Трифонов, тот, что с гранатой, уехал далеко от их села, взяли его куда-то в летное училище, чем немало гордился его отец. И к новому году прислал он посылку на адрес Ильи, адресованную Ольге Прохоровне, как уважительно было написано на бумажке, плотно приклеенной к коробке.
Вскрывали ту посылку одной большой семье, даже Варваре Гордеевне было интересно посмотреть, что же прислал Ольге бывший ученик.
– Учеников бывших не бываеть, правда, Оль? – подмигнул жене Илья, держа на руках Дашу, которая тянула к коробке свои ручонки и хныкала. Ей тоже не терпелось посмотреть, что там.
В коробке были книги. Ольга чуть не расплакалась – она вспомнила, как приобщился Митька к книгам после той истории с гранатой, как постоянно старался ей помочь в библиотеке... И сейчас перед ней лежали свежие, пахнущие типографской краской, в красивых, глянцевых обложках, книги, золотившиеся красками под светом лампы.
– Ух, ты! – завороженно сказала приехавшая на выходные Полинка – мам, это же... это так... здорово!
От переизбытка чувств она даже поцеловала Ольгу и Илью, а мамой она стала звать ее совсем недавно, и сердце Ольги сжималось от горечи – не хватает девчонке матери, хоть и большая уже, взрослая девушка. Как-никак, шестнадцать уж...
На самом дне посылки лежала небольшая простенькая погремушка – для Дашки, как было написано в короткой записке Митьки. Еще он писал: «Ольга Прохоровна! Передайте эти книги от нашего училища в вашу библиотеку! Очень хотели помочь, потому собрали самые лучшие экземпляры. Все вместе выбирали! Я, Ольга Прохоровна, очень скучаю по тем дням, когда мы с вами книги принимали, расставляли на полки, ремонт делали. Вы помните? Я ничего не забыл...». От этих строк у Ольги на глаза навернулись слезы – оставляет она свой след в сердцах учеников. Значит, не зря живет, не зря учит...
Появилась и надежда на то, что сможет уговорить Марину остаться в деревне. Пришла как-то раз к ним домой, как раз тогда, когда Марина вернулась из города, с учебы, в очередной выходной.
– Марин – спросила участливо – ты плохо чувствуешь себя? Почему мрачная такая?
– Не знаю я, Оль... На душе как-то... муторно... Словно опять приходят ко мне те же ощущения, что я тогда, в больнице пережила, когда узнала... Не знаю, как это объяснить...
– Марин, прошу тебя – не уговаривай Владимира уехать... Ты же любишь его – здесь вся жизнь его, работа... И у тебя... ты же по квоте учишься, обязана будешь отработать. Не порти будущее ни ему, ни себе. Отец, опять же... Подумай о нем хотя бы...
Марина только рукой махнула на эту Ольгину просьбу:
– Все это от слабости, Оля! Куда я поеду? Разве что только тогда, когда положенный срок отработаю... И знаю я, что Владимиру тут хорошо. Так, от отчаяния хочу сорваться, чтобы никто не знал меня там, где жить буду... Оль... неужели я пустоцвет, а?
– Марина, да не выдумывай ты! Ну, какой ты пустоцвет? Ни о чем первая беременность не говорит...
Но самые мрачные предчувствия Марину не подвели – ровно на том же сроке ей снова стало плохо, ее увезли в больницу, а серый от переживаний Владимир сообщил скоро Ольге, что Маринка опять дитя потеряла.
– Не пойму я, не знаю, что делать! Как же так, Оля?! За что это нам? И долго ли еще вот так мучиться?! Будто Маринкино тело дитя не держит...
Показалось тогда Ольге, что ребенок для них – это единственный способ не остаться наедине, способ воссоединиться в настоящую семью и реализовать себя, как хорошие родители. Как будто боялись они, что навечно останутся только вдвоем, потому и торопились с ребенком.
Зимой по Камышинкам пронесся слух – Маруся, что училась на агронома, вернулась из города, да не одна – приехала на выходные с городским парнем, поговаривали, с родителями знакомить, мол, жених ее, Маруськин-то... Детвора, желающая все знать раньше всех, хоронилась за высоким забором и прислушивалась, а потом и вовсе по сугробам забрались в палисадник к окнам дома и стали вглядываться, надеясь разглядеть того самого «городского».
Меж тем в доме Маруськи дядька Сазон, с нетерпения пригубивший более обычного в ожидании любимой дочки и может быть, будущего зятя, эмоционально махал руками и рассказывал парню, как у них все в деревне тут устроено, чего они добились, какой у них хороший председатель, и как они все радеют за развитие колхоза и дорожат каждым колхозником.
Оказалось, что Маруська познакомилась со своим избранником, когда он в компании других парней пришел в общежитие к знакомым девчатам. Избранник тот был всего лишь сопровождающим своего друга, но бойкую девицу заметил сразу. А больше всего удивил его Марусин глубокий зычный голос, и он постоянно просил, чтобы она спела ему какую-нибудь из деревенских песен.
Вот и сейчас, сидя за столом с парнем рядом, когда и родители, и сестры – братья тоже были здесь, она затянула свою любимую «Степь, да степь...». Парнишка, которого, к слову, звали Гришкой, замолчал, опершись рукой о подбородок и слушая Марусю. А когда она закончила, сказал, смахнув пальцем слезу:
– Женюсь... Женюсь, только бы всю жизнь ее слушать! Батька! – обратился он к дядьке Сазону уже совсем по родственному – надо было Марусеньку в музыкальное отдать, а вы – в агрономы!
– Ты что такое говоришь, стервец?! – дядька Сазон уставился на Гришку своими большими, навыкате, глазами, и стукнул кулаком по столу – человек, в том числе и баба...
Он не договорил, потому что Гришка приложил палец ко рту, потом погрозил им и мягко поправил будущего тестя:
– Женщина.
– Ладно, будь по-твоему – женщина! Так вот... – дядька Сазон остановился, словно вспоминая, о чем хотел сказать – человек должон сурьезную профессию иметь! А то – что это! «В музыкальное»! – передразнил он парня – задним местом на сцене вертеть? Не позволю! Дочь у меня – агроном будушший! И что б не позорила честное батькино имя!
– Почему же задним местом? – растерялся Гришка – можно просто стоять на сцене... А впрочем, батька, правы вы – штоб такой талант – да на люди выпускать! Пусть для меня одного поет!
Веселье было в самом разгаре, когда дядька Сазон потащил будущего зятя во двор – побороться, силу его да удаль молодецкую проверить. Тетка Елена, Маруська, сестры и братья старались их остановить, но разбушевавшийся не на шутку дядька Сазон потребовал от Гришки показать, что с будущей женой справиться способен.
– Матка! – орал он на потеху всем, кто собрался во дворе и тем, кто снаружи наблюдал за светопреставлением – как же я его к дочке подпушшу, коли Маруська по габаритам его одной левой можеть сделать?!
Весело прошел этот день знакомства, после которого Гришка и дядька Сазон сидели на крыльце, обнявшись, и отец говорил будущему зятю:
– Приводи сватов, Гришка и родителей тоже для знакомства – дюже ты мне по нраву пришелси!
Свадьбу решили играть весной, а пока молодые только встречались в городе, да наведывались в Камышинки, и всякий раз дядька Сазон смотрел на будущего зятя масленным взглядом и говорил:
– Вот, Ленка, а говорять, что в тех городах они все манерные, да избалованные! А ить в той борьбе-то во дворе он меня, Гришака-то, на лопатки уложил!
... Даше исполнился годик от рождения, девчушка была смышленой, но чересчур серьезной – засунет палец в рот и сидит, слушает, о чем говорят рядом.
Не чаял в ней души Никитка, и Екатерина, жена его, тоже – когда наведывались, задаривали подарками, гостили пару дней, а потом возвращались к себе. У Екатерины, Никиткиной жены, со всеми членами семьи сложились прекрасные отношения, она была хохотушкой и очень компанейской девчушкой, Ольга же любила ее, как дочь, и постоянно думала о том, что повезло с ней брату.
Варвара Гордеевна считала Дашку своей внучкой, баловала девочку и очень ее любила, говорила, что похожа она на родителей, шила ей мягкие игрушки из тряпиц, хотя зрение ее уже плохо слушалось. Скучала по девочке Полинка, и бросалась нянчиться, как только приезжала с учебы домой.
И остальные дети Прасковьи Федотовны, что еще жили с ними рядом, во всем помогали Ольге, в том числе и с Дашей. А уж как любила сестренку Верочка! И словами не передать, как была счастлива Ольга, когда наблюдала за сестренками, за тем, как возится Верочка с Дашей, а та улыбается ей искренней улыбкой маленького доверчивого ребенка.
А особенно нравилось ей, когда собиралась семья вся вместе, дома, когда стоял шум от детских голосов и бесконечных рассказов Полинки о том, как там сейчас в городе, когда приходила в гости Дуня с мужем и детьми и теперь уже слушали не только Полинку, но и Катерину, ее дочь. Нравилось, когда приезжали в гости Николай Маркович с Клавдией и Мишкой, и становилось совсем шумно и весело.
В конце зимы родила и Клавдия, мальчика, и уже все вместе встречали ее из роддома в райцентре, и Николай Маркович заплакал, впервые взяв на руки дитя.
Весной пятьдесят третьего года, после смерти народного вождя, когда был по всей стране объявлен траур, ждал большую семью Потаповых, и всех, кто был близко с ними связан, еще один удар...
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.