Мяу, держите историю о том, как два двуногих, Миша и Димка, загорелись идеей сунуть нос в развалины за Чертовым болотом. Я тогда подумал: "Наивные шерстяные комки". Но кто слушает котов? Ну что ж, пусть идут. Но не все тени там просто от деревьев – некоторые пахнут пеплом. Эх, сколько лун прошло, а двуногие все те же.
Лето у бабушки в деревне Сосновка всегда пахло свежим хлебом, сеном и свободой. Но в тот год, когда Мише исполнилось двенадцать, свобода обернулась леденящей ловушкой. Его друг по деревне, Димка, с горящими глазами сообщил: "Нашли кое-что! Заброшку! Настоящий пионерлагерь в лесу за Чертовым болотом"!
Бабушка, услышав это, побледнела, как мел. "Мишаня, Димка, не ходите туда! – голос ее дрожал. – Место то… недоброе. Еще в моей молодости, в шестидесятых, беда случилась. Пожар… дети…" Она махнула рукой, не договорив, но в глазах стоял такой ужас, что Миша на секунду струхнул. Но любопытство и бравада перед Димкой оказались сильнее.
На следующий день, прихватив фонарик «на всякий случай» и бутерброды, они пробирались сквозь густую, почти нехоженую чащу. Воздух становился гуще, тишина – звенящей. И вот, сквозь завесу вековых сосен, проглянули корпуса.
«Страна Пионерия» – едва читалось на облупившихся воротах, заросших колючей ежевикой. Лагерь был словно вымерший скелет былого веселья. Окна корпусов зияли черными провалами, как пустые глазницы. Кое-где еще висели, скрипя на ветру, облупленные щиты с лозунгами: «Будь готов!» и «Всегда готов!». Качели, сгнившие и покосившиеся, казалось, застыли навсегда. Атмосфера была гнетущей, пропитанной запахом плесени, пыли и… чего-то еще. Сладковато-приторного, как тлеющая ткань.
"Ну и дыра", – фальшиво бодро сказал Димка, но Миша заметил, как он сглотнул. Они осторожно зашли в ближайший корпус. Пол прогнил, кое-где проваливался под ногами. В комнатах – ржавые койки, разбросанные истлевшие матрасы, обрывки газет с пожелтевшими улыбающимися лицами пионеров.
"Смотри!" – Димка указал на стену в столовой. Под слоем грязи и паутины угадывалась фреска: пионеры вокруг костра, поют песни. Но краски были словно опалены, фигурки детей выглядели искаженными, а сам костер на рисунке казался слишком ярким, слишком… живым.
И тут Миша услышал. Сначала тихо, почти на грани воображения. Свист. Тот самый, задорный, каким свистят, подзывая товарищей. Он замер. "Ты слышал?" – прошептал он Димке. Тот нахмурился: "Что? Ветер, наверное".
Но свист повторился. Ближе. И к нему добавился смех. Детский смех. Но не радостный, а какой-то… отстраненный. Пустой. Как эхо из глубокого колодца.
"Пошли отсюда!" – Миша схватил Димку за руку. Но друг вырвался: "Трусишь? Да тут просто сквозняк играет в разбитых окнах!" Он направился глубже в корпус, к бывшему актовому залу.
Миша, превозмогая леденящий ужас, который сковывал ноги, поплелся за ним. В зале было темнее. Сцена завешена грязными, порванными кумачовыми занавесками. И тут фонарик Димки выхватил из тьмы фигуры. Несколько фигур, сидящих в первом ряду.
Они были полупрозрачные, как дымка от костра. Очертания детей. Пионеров. В тех самых белых рубашках и красных галстуках, но галстуки были неестественно яркими, как капли свежей крови. Лица… лица были размытыми тенями, но Миша почувствовал на себе их взгляд. Холодный, нездешний. Пустота, смешанная с бесконечной тоской.
Один из призраков медленно поднял руку. Не руку – скорее, сгусток серого тумана. И указал на сцену.
На сцене, в луче внезапно пробившегося сквозь щель в крыше пыльного света, стоял другой призрак. Девочка. Лет десяти. На ее прозрачном лице навсегда застыл ужас. Она была вся в черных, обугленных пятнах. И она горела. Тихо, беззвучно, но пламя лизало ее полупрозрачную форму, не уничтожая, лишь мучая вечно. Она открыла рот в беззвучном крике.
Тишину разорвал вопль Димки. Настоящий, животный вопль ужаса. Он бросился бежать, снося сгнившие скамейки. Миша, парализованный на секунду видом горящей девочки, рванул за ним.
Они бежали по лагерю. Из каждого черного оконного проема, из-за каждого угла выныривали полупрозрачные фигурки. Они не преследовали, они просто были. Стояли, глядя пустыми глазницами. Шептали что-то на ветру – обрывки пионерских песен, слова которых теперь звучали как погребальный плач. "Взвейтесь кострами…" – пронеслось над ухом Миши ледяным дыханием. "Синие ночи…" – прошептали двое у рухнувшей трибуны, их лица были обожжены до неузнаваемости.
Воздух гудел от незримого плача и наполнялся запахом гари. Миша споткнулся, упал на колени в грязь возле полуразрушенного памятника с пионерским горном. Поднял голову – и увидел его. Пионер-призрак стоял прямо перед ним. Мальчик, чуть старше Миши. Его прозрачная рубашка была в копоти, галстук съехал набок. Он смотрел на Мишу не со злобой, а с бесконечной, леденящей душу обидой. Он открыл рот, и вместо голоса из него хлынул черный дым, а в дыме мелькнули крошечные огоньки, как угольки. Он протянул к Мише руку – не схватить, а словно прося взять с собой? Играть?
С диким криком Миша вскочил и побежал, не разбирая дороги, сквозь кусты, царапающие лицо, через болотце, затягивающее ноги, не оглядываясь. Он бежал, пока не ворвался на бабушкину солнечную полянку, где куры мирно клевали зерно.
Бабушка выбежала на крыльцо, увидела его перекошенное от ужаса лицо, грязную, порванную одежду. "Мишаня! Господи! Димка? Где Димка?"
Миша, задыхаясь, трясясь всем телом, смог только прошептать, глядя в сторону леса, откуда несся немой крик его души: "Он… они… они хотят играть… Им так одиноко… Они все время хотят играть…"
Димку нашли только через три дня. Он сидел на центральной площадке того самого лагеря, на сгнившей скамейке. Физически невредимый. Но его глаза… Они были пустыми, как окна заброшенных корпусов. Он смотрел куда-то вдаль, через деревья, через время. Его губы беззвучно шевелились, повторяя слова старой пионерской песни. А в его зажатом кулаке, так крепко, что не могли разжать, был смятый, полуистлевший красный галстук.
Иногда, в тихие летние ночи в Сосновке, когда ветер дует со стороны Чертова болота, кажется, что доносится тихий, печальный свист. И смех. Пустой, как эхо из глубокого колодца. А бабушка Миши крестится и тихо плачет, глядя в темноту леса, где так давно горели костры, но так и не погасли до конца.
Запомните, двуногие: есть места, где тишина кричит громче всего. И если тень зовет поиграть – беги. Бегите, не оглядываясь. Поверьте, это не галстуки повязывают. И да, этот угольный привкус на ветру. Он был всегда. Просто вы, с вашими слабыми носами, не чуяли. А теперь извините, у меня важное дело, спать на солнышке. Всем мяу.