Иногда говорят: мы не выбираем родственников — только друзей. Но опыт всегда подсказывает: родственники — это не столько кровь, сколько больные точки, по которым можно ходить босиком. Я ведь и не думала, что всё начнётся вот так — с уютной заботы, растекающейся по дням, как майское солнце: пригревает, но может и обжечь, если не уследишь...
Ирина была рядом с самого моего переезда после развода. Казалось, жизнь только-только училась дышать заново, а она уже стояла у порога, в руках — хлеб, соль, и, конечно же, её фирменный суровый взгляд. Знаете этот взгляд? Дескать, держись, всё я возьму на себя.
И вот — то сумку из магазина принесёт. То забудется на звонке, перебирая мои дела, словно перетирает фасоль для супа — что к чему, что добавить… Душа, конечно, благодарила: ну кто, если не она? А сердце — тосковало. Потому что за теплом вдруг проступали ледяные нотки какого-то незаметного, но постоянного контроля.
— Танюша, я сама позвоню врачу, ну тебя же эти расписания путают!
— Шапку надень, на дворе апрель, все болеют!
— Я за тебя договорилась, ты только подпиши...
Я иногда ловила себя на том, что говорю себе:
"Ну подожду, пусть она разберётся, ей же лучше знать..."
А потом — глупо злилась. На кухне валялся список дел, составленный её рукой: покупки, полив цветов, встречи, даже время звонков родным. Я думала... Наверное, так и выглядит настоящая поддержка. Но иногда мне хотелось... тишины.
Однажды вечером я села за стол, разложила перед собой старые письма. На сердце скребли кошки — радость и усталость перемешались. Лампа мягко проливала свет, обволакивая комнату уютом, которым я вдруг почувствовала себя лишней — как будто в собственном доме я уже не хозяйка, а гостья.
Удивительно: день складывался из забот и мелких радостей, но внутри что-то начинало тревожно подрагивать, как тонкая серебряная нить — она натягивается-натягивается, пока не дрогнет вдруг, совсем неожиданно.
— Таня, смотри, я тебе фрукты принесла, а мандарины только что с привоза, — Ирина, как всегда, без стука в квартиру, с сумкой до самого пола, переполненной не только продуктами, но и её заботой.
— Спасибо… — отвечаю, стараясь улыбнуться по-настоящему, хотя самому себе уже не верю: радуюсь я или только притворяюсь?
— Ты чего грустишь? Опять, небось, письма свои читаешь?
Я махнула рукой, мол, всё хорошо, но… Было ли хорошо? В последние недели я замечала за Ириной нечто новое. Появилась у неё какая-то нервная суета, словно она всё время оглядывается на невидимого экзаменатора за спиной.
— Ну, всё, ставь чайник, расскажу, как Светка снова на работе прокололась — не поверишь! — вздохнула Ирина, уже расставляя продукты на полках, будто это была её кухня, её дом.
А потом были ужины с соседями. И странные взгляды, которые начали появляться за одним столом. Спокойные раньше отношения с Верой стали прохладнее:
— Таня, ты ведь теперь редко сама выходишь, да? — как-то бросила она через плечо, унося посуду.
— Почему редко?... — мне вдруг стало неловко, и одновременно — остро обидно.
Звонки стали короче, визиты — реже. Общие подруги то забывали пригласить меня на встречу, то приходили, но уже вдвоём, без меня. Я сначала думала — совпадения, потом старалась заглушить эти мысли. Зачем сеять недоверие из-за ерунды? Но ощущение усиливалось… я стала чужой в том круге, где была дома всегда.
Ирина, наоборот, оживилась — её голос всё чаще звучал громко и жизнерадостно, её инициативы стали всеобъемлющими.
— Я всем помогаю, — вздохнёт. — А то ведь без меня как дети малые...
Как-то раз, вечером, когда я вышла на лавочку под домом — простая привычка, свежим воздухом подышать, — ко мне подсел сосед Николай. Щурясь на весеннее солнце, он осторожно попросил:
— Таня, а ты, правда, не помнишь, как меня зовут?
— Что? — я даже растерялась. — С чего ты взял?!
— Ну… Ирина тут говорила, что у тебя память… ну, она шутила, наверно… Извини…
Вот тут-то то самое тревожное ощущение стало первым громким ударом в глубине: я вспомнила один недавний разговор Ирины с приятельницей. Они смотрели на меня, но будто сквозь, — и тогда мне почему-то показалось, что обсуждают не мою новую кофточку, а меня саму. Мои слабости — ваши сильные стороны...
В тот вечер я долго не засыпала. Складывая одно к другому — взгляды, перемены, сплетни — я впервые позволила себе заподозрить… А вдруг моя подруга просто использует мою неуверенность ради чего-то своего? Что, если вся эта забота — узел, накинутый покрепче?..
Я решила действовать.
Всё решилось, как будто само собой — случайным поводом. В этот субботний день я рано проснулась, так и не выспавшись, но с каким-то новым упрямым беспокойством внутри. Решила — буду наблюдать. Не открою окна души тем, кто не умеет беречь тепло.
К обеду на мобильном высветилось "Ирина". Хотела не отвечать, но взяла трубку, словно проверяя себя: не соврала ли вдруг Вера или Николай, может, это всё — чья-то глупая ошибка? Но из трубки зазвенел знакомо-утомительный голос:
— Тань, я тебя сегодня сама заберу, ко мне приедем, чайку попьём. Всё равно одной скучно, а с тобой веселее.
— Нет, Ира, я сегодня дома. Отдохну…
Пауза промелькнула едва уловимо.
— Ну как знаешь… — и тут классическое: — Не потеряйся нигде!
На улице я пересеклась с Верой и Лидой, которые как раз возвращались с рынка, оживлённо смеясь. Захотелось заговорить, но вместо этого они остановились в паре шагов от меня и только покивали. Не выдержала — решила узнать правду у источника.
Дома, собираясь с духом, открыла свою любимую "книгу памяти" — тетрадь, куда записывала всё самое важное. Дрожащей рукой, почти хулигански, написала: "Выяснить, что происходит на самом деле". Стало легче.
По привычке пошла к кухонному окну — и тут увидела, как Ирина разговаривает с соседкой. Я знала — слышимость во дворе отменная. Приоткрыла форточку… Слова вплыли в кухню, как туман — рассыпчатые, недоверчивые, а потом всё чётче и звонче:
— Я за Таню уже третий месяц всё делаю: она человек забывчивый, очень расстраивается, если одну оставить… А я ведь не могу бросить! Вот подруги ваши — видите, тоже помогать не хотят. Так кто ещё за ней присмотрит? У меня уже столько хлопот с ней…
Соседка понимающе цокнула языком.
— Бедняжка наша… Хорошо, что ты рядом, Ирина!
Вот тут — всё упало и собралось в тяжёлый ком в груди. Так вот почему все стали отдаляться. Так вот почему меня стали считать беспомощной, хотя я прекрасно знаю — и рецепт свой не забуду, и огурцы замариную, и дверь сама открою… Вот почему за спиной что-то копилось и копилось!
Значит, вся эта забота, вся это организованность — не столько про меня, сколько про Ирину? Она возвышается — спасает, окружает, устраивает свои маленькие триумфы за счёт чужой жизни, моей.
Мне вдруг стало очень холодно… казалось, будто ветер из открытой форточки пробрался прямиком в сердце.
Сидела долго, перебирая случившееся, а потом написала Ирине короткое сообщение:
— У меня есть к тебе разговор.
В тот вечер горло жгло огнём — то ли от обиды, то ли от усталости. Перемывая чашку, я поймала себя на мысли: а ведь не хочется больше быть чьей-то обязанностью. Даже если и ошибусь — пусть это будет моя ошибка, а не чья-то "правильная" жизнь.
Ирина пришла быстро, даже слишком — как будто ждала моего зова. Дверь открылась — и в прихожую впорхнула её уверенность. Но я уже не была прежней Таней. Не той, что послушно кивала и позволяла устраивать свою жизнь по чужим лекалам.
Мы сели друг напротив друга. Молчание повисло, словно тепло старой шали, в которой чувствуешь себя защищённой, но… не сейчас.
— Ира, — начала я ровно, хотя рука ныла где-то в гортани, — мне нужно с тобой поговорить откровенно. Я многое слышала. Я знаю, что ты рассказывала про меня другим — будто я без тебя ни на что не способна… Почему, Ира?
Она бухнулась на стул, застыла. Впервые я увидела в её глазах не строгость, не добрую иронию — а растерянность, усталость.
— Тань, я же… Я не хотела тебе зла. Просто… Я так привыкла быть нужной. Боюсь остаться одна. Вот и кручу…
Горечь расползлась от этих простых слов по венам. Стало ясно: за её заботой тоже прячется одиночество, неуверенность. Только она справляется с ними иначе — ограждая других и… возвышая себя за их счёт.
— Понимаешь, это не забота. Это тень. Ты делаешь меня маленькой, чтобы самой казаться больше. Никому не нужно такое "спасение", — я говорила спокойно, но в голосе звенела отвага.
Ирина пыталась оправдаться, слёзы катились по щекам. Но у меня не было сил жалеть — не сейчас. Сердце ломилось из грудной клетки, но я уже знала: позволить собой управлять — значит предать себя.
В этот вечер я впервые позволила себе сказать "нет". И самой не оправдываться.
Потом были долгие дни, когда обида сменялась опустошением, а затем — каким-то странным облегчением. Я как будто сбросила с плеч удушающий шарф заботы, больше похожий на верёвку.
Стало тише. Мир вокруг — чётче, лица кристальнее, мысли — свои. Обед без суеты, книги без спешки, чай с лимоном, который я сама себе нарезала. Вновь появились телефонные звонки — только настоящих друзей. Общие знакомые перестали обходить стороной.
Пара-тройка подруг спросила:
— Таня, а ты не устала одна?
— Я теперь с собой, — улыбалась я в ответ.
Настоящее доверие — оно не шумит, не приказывает, не навязывает. Оно рядом, когда больно — и терпеливо ждёт, когда промолчим оба.
С Ириной мы стали реже видеться. Осторожно. Вежливо. Я больше не пускаю её поглубже сердца — там теперь моё пространство, и хранитель у него тоже я самой себе.
А забота?.. Забота с привкусом горечи. Знаете, теперь я предпочитаю пресный хлеб тепла, чем сладкую корку чужого тщеславия.
Забота — это когда ты рядом, а не вместо.
Понравился рассказ? Надеюсь заслужила лайк и комментарий. Благодарю всех, кто подписался и оставил отзыв.
Читайте так же: