Франсуа Мориак -- один из крупнейших католических писателей двадцатого века. Эта довольно сухая строка из справочной информации, на самом деле, говорит почти обо всем. Только лишь, я бы сказала -- один из крупнейших христианских писателей, потому что, Мориак, на мой взгляд, благодаря художественному гению выходит за рамки привычных смыслов католицизма в поле общехристианской художественной идеи (тем более, Католическая церковь не очень-то жаловала его творчество).
Романы этого автора в буквальном смысле преображают. Да, любой роман так или иначе воздействует на читателя, но это воздействие может быть очень разным, и степень его может быть разной. После прочтения произведений Мориака остается долгое ощущение события. Причем события, которое не отпускает тебя, заставляет думать вновь и вновь над парадоксами человеческих отношений, над фатальностью духовной слепоты, над непоправимостью поступков, обусловленных одним из самых страшных даров Бога -- свободной волей.
Роман "Клубок змей" очень органично вырастает из традиции классической литературы, веяний модерна почти не ощутить, границы добра и зла очень четки, они ослепительно четкие, настолько ослепительно, что человек их порой не видит.
На первый взгляд, весь роман -- история несчастливой семьи, супругов, которые годами с трудом терпят друг друга, ведия тихую и непримиримую войну, не на жизнь, а на смерть. Собственно, после смерти одного из бойцов -- жены, битва и прекращается. Это очень напоминает сюжет повести Л.Толстого "Крейцерова соната" (о которой я писала статью ранее), непримиримая война, создание женой "детского фронта" против мужа, привлечение детей к ужасающим конфликтам между супругами. Только лишь смерть матери семейства у Толстого -- насильственная, её убивает осатаневший от ревности муж. У Мориака же, измотанная десятилетиями невидимого миру сражения женщина умирает от болезни, но, кто знает, можно ли считать такую смерть абсолютно ненасильственной. Психологическое насилие -- один из самых страшных методов сведения человека в могилу. Просто жена не выдержала первой.
Форма дневника, исповеди, которую ведет перед смертью главный герой романа известный и очень состоятельный адвокат Луи Калез-- удивительное свидетельство чуда преображения, чуда произошедшего буквально в самый последний момент земного бытия. Мы можем проследить всю эволюцию постепенного прозрения героя, обретения им духовного видения, которое в корне изменит его взгляд на свою семью (и жену в первую очередь).
Дневник задуман для того, чтобы жена героя, Иза (Изабелла), прочла исповедь умирающего и поняла, что его мучило все годы их совместной жизни, поняла его душу, его терзания, изменила свое представление о муже, как о желчном, злобном враге, враге её личном и детей.
Начало дневника исполнено непрерывной горькой иронии, сарказма, Луи полностью подчинен тем змеям, которые оплетают его сердце, отравляют свои ядом, не позволяют успокоиться, обрести мир и душевное равновесие. Детей и жену он воспринимает, как стаю, стаю хищников, от которой в своей одинокой келье-комнате прячется он, старая и больная жертва их фарисейства, тупости, жестокости. Прячется, сравнивает себя с Фаустом и вынашивает план глобальной мести -- лишения смейства своего огромного наследства. "Надо смело смотреть в лицо, тому, что ненавидишь" -- так Луи говорит о жене и детях.
С первых страниц дневника поражают свидетельства основной духовной болезни героя -- его поистине дьявольского тщеславия. Человек, долгие годы покрытый корой, жесткой и плотной корой тщеславия и гордыни, первое из которых заставляло его с раннего детства бесконечно рефлексировать от чужого мнения о собственной персоне (что лишало друзей), а второе -- считать себя неизмеримо выше ровесников (что тоже лишало друзей) вдруг обрел сокровище -- любящую душу, жену. Да, со всеми её неправильностями, слабостями, фарисейской слабой и несовершенной верой. Однако это был человек, который назвал гордеца своей жизнью, соединил себя с ним крепчайшими узами на свете. И ощутив, насладившись моментом этого счастья, а я думаю, что в браке, в мистическом соединении двух людей, мы можем прикоснуться, слегка прикоснуться к богопознанию, как соединению с другой природой, нетварной природой, природой любви, ощутив эту радость любви другого живого существа, совершает величайшее преступление -- предательство этой любви. А отчего оно происходит? Потому что гордыня, пропитывающая существо заставляет усомниться в этой любви.
В простодушной ночной беседе, Луи и Иза поженились совсем юные, ей восемнадцать, ему двадцать три, и любили вести ночные беседы, любили это больше, чем даже радость супружеских ласк, Иза рассказывает о своем первом увлечении, красивом и черством юноше, который ранил её своим равнодушием. И происходит катастрофа. Один ночной разговор кладет начало мести длиной в целую жизнь, пятое десятилетие, по словм Луи длится "эра молчания".
Луи не может пережить (он буквально умирает внутренне) удара по своему тщеславию. Он внушает себе, что брак был вынужденным (жену бросил первый и, конечно, настоящий возлюбленный), что он для неё вторичен, что нет любви, и он обманулся, когда душа его буквально распустилась навстречу другой юной жизни.
Мы читаем дневник и ужасаемся степени кривого зеркала гордыни, которое искажает для Луи всё, буквально всё. Единственной отдушиной для него становится любимая дочка Мари, которая умирает в детском возрасте, оставив его совсем одиноким в кругу врагов-домочадцев (которые его смертельно боятся).
Некоторое сочувствие вызывают сетования Луи на непроходимую тупость религиозного фарисейства, обрядовой пустой веры, которая гнилыми спорами опутывает всю их семейную жизнь, весь уклад жизни Изы, в первую очередь. Да, он верно всё подмечает. Но при этом, лишен главного, что позволяет "видеть сердцем" -- элементарного сочувствия, сострадания, жалости и снисхождения к слабостям близких.
Самый пик финальной битвы, когда Луи, узнав о коварных планах детей сдать его на психиатрическое освидетельствование, собирается оставить все наследство внебрачному ребенку, которого даже не знал, прерывается неожиданным событием-- умирает Иза.
Он не успел дать ей прочитать свой дневник. Он не увидел её преображенный пониманием взгляд. Он остался один, и вдруг понял, что человек. с которым он полвека враждовал -- был самым близким ему, был его частью. Хотя бы потому, что все чувства, мысли, вся рефлексия были направлены на этого человека. Ведь он всегда, даже, когда ссорился, когда враждовал, когда спорил о религии хотел лишь одного, чтобы не было равнодушия. Пусть ненависть, лишь бы не равнодушие.
Дети приходят к отцу, сын начинает сбивчивый монолог, с извинениями за план упечь отца в сумасшедший дом. Они бояться его, они, взрослые люди со своими семьями и детьми, дрожат от присутствия немощного старика.
И происходит слом... Прозрение. Успокоение. Клубок змей спадает, остается тоскующее сердце, которое хочет одного -- что-то исправить перед смертью.
Старый циничный адвокат превращается в философа, который смотрит, целыми днями смотрит на осенние поля. Луи, наконец, открывает двери души Тому, кто смиренно ждал у порога, кто не оставляет шансов на сопротивление, растопив самую глубокую и неприступную гордыню своим светом. Луи пытается помочь несчастной внучке, которая сбегает к нему из дома, он мучается от полноты любви, которую хотя бы в последние дни может излить на живое существо.
Конечно, дети не понимают, что призошло. После смерти старика сын пишет, что отец впал в мистицизм, оскорбляя " разумную, умеренную набожность". Но вера не может быть "умеренной" по определению, потому что вера -- это то, что меняет человека полностью, сокрушая его естественную природу, склонную к гордости, тщеславию, зависти и подозрительности, гневу и раздражению.
Когда человек осознает свою непоправимую, катастрофическую искаженность в преклонном возрасте -- это тяжело. Это очень тяжело, почти непереносимо, но это счастье. Вот такой парадокс. Потому что задубевшая годами шкура снимается и остается обнаженная плачущая душа, которая уже никого не осуждает, потому что прекрасно осознает собственное ничтожество. И вот тут, на этом месте, сердце научается любить.
И человек вдруг понимает, что многое, в том числе близких, он видел в искаженном свете. Что вокруг не монстры, а точно так же борющиеся со своими страстями люди. Что дети просто ограниченные, не очень умные, иногда подловатые, но вполне терпимые к твоим слабостям. А жена, которую ты, распаляя себя, представлял мозгом преступного мира и холодной расчетливой змеюкой оказывается годами не брала маленьких детей в свою спальню, потому что ждала, что ты все таки вернешься на супружеское ложе. Вернешься, и вновь будут те ночные беседы-шептания, которые есть тайна соединения душ...
"Надо смело смотреть в лицо тому, что ненавидишь. Но ведь мне-то, — думал я, — мне-то уже известно было, что я сам себя обманывал. Я это знал еще в конце прошлого века, в тот вечер, когда вот тут, в Калезе, аббат Ардуэн сказал мне на террасе: «Вы очень добрый...» Разве это не верно, что я уже знал? А позднее я затыкал себе уши, чтоб не слышать тех слов, которые шептала умирающая Мари. А ведь именно тогда, у ее изголовья, мне открылась тайна смерти и жизни человеческой... Моя девочка умирала ради меня... Я хотел забыть это. Неустанно я старался потерять ключ к вратам тайны, а чья-то рука возвращала мне его на каждом решающем повороте моего жизненного пути. (Разве мне забыть взгляд Люка воскресным утром после мессы, в тот час, когда начинал стрекотать первый кузнечик?.. А та весенняя ночь, когда пошел град?..)...."
Последние строки, незаконченные строки дневника -- о любви.
Друзья, пишите свои мысли, буду благодарна.