Стас окончательно пришел в себя. Накачанный седативными средствами, как автомобильный бак под горлышко, он ощущал себя каким-то мыслящим желе, из прочитанных некогда фантастических романов. Боли не было, но вот страх и стыд затаились…
Почему стыд?
Страх был понятен: увиденные им существа поражали и ужасали своим человеческим безобразием. Именно человеческим, без приставки «не». Журналистского, да и писательского, собственно, мастерства не хватило бы, чтобы в точности передать их омерзительность. А главное – омерзительное превосходство их над личностью Бутмана. Самый грязный, пахнущий мочой и сивухой бомж сейчас казался Стасу милее и ближе. Он, как ни крути, еще оставался человеком.
Страх… Теперь он не уйдет никуда, потому что Бутман точно знал – всё увиденное им такая же реальность, что и капельница, тянущаяся к его вене. Еще неизвестно, что реальнее.
Страх…
А стыд?
Почему?
Что такого сделал в жизни Стас Бутман к тридцати восьми годам, чтобы испытать такое чувство стыда? Украл у мамы в детстве кольцо и загнал его уркаганам? Давно раскаялся, и прощён той же мамой. Не убил ведь никого? Не изнасиловал! Все женщины, что называется по взаимному согласию, «почти по любви», так он это иронически называл. Бросил трех девушек? Вопрос спорный… Фарцевал? Так одноклассники и потом сокурсники сами выпрашивали шмотки и виниловые диски, что привозил отец из загранкомандировок. Не скупились! Особенно в ходу были джинсы и жевательная резинка. Любил деньги, комфорт и пошиковать? А кто не любит?..
Может, муки совести, которые Бутман сократил до стыда, передались по наследству от деда, ярого коммуниста, что сыпал гордыми рассказами о том, что сам товарищ Дзержинский благодарил его за подавление крестьянского восстания в Сибири? А уж подавляли… Но ведь ужасающая жестокость была с обеих сторон. Что, к примеру, мог сделать комиссар Бутман, когда нашел своего чоновца со вспоротым пузом, набитым зерном, которое они изымали. Сделал, что мог: сжег деревню и расстрелял всех на глазах у всех. Для вящей наглядности согнали жителей ближних сел и деревень. А одного, особо рьяного хуторянина, что пытался орать в толпе о честно заработанном хлебе, собственноручно разрубил пополам. Да… И попа застрелил, что пытался за народ заступаться…
Но кроме деда был и прадед, что часто собрав в одну дугу мохнатые седые брови, шептал внуку: ты в небо не плюй и кулаком не грози.
- Так Бога нет! – удивлялся маленький Стас.
- Если нет, то и грозить некому, а если есть, так в ответ прилетит – мало не покажется…
Прилетело что ли?
Взгляд мытаря, как выстрел. И все сразу. И страх. И стыд. И сердце остановилось.
Взгляд, как выстрел. Как выстрел…
- Позовите генерала! – закричал Бутман так, что дежурная сестра прибежала с очередным шприцом седативного.
- Позови генерала, дура, - чуть не заплакал от этой извечной русской лапотности Бутман. – Позови, у меня для него важные сведения!
- Какие? – спокойно спросил, протирая красные заспанные глаза Черноусов.
- Мытарь ваш, он когда объектив увидел…
- То принял тебя за снайпера, - спокойно продолжил генерал.
- Точно… - сник Бутман.
И уже оставшись один, снова погружаясь в сладкую муть седативных лекарств, Бутман засомневался: а был ли генерал? Понял ли он про снайпера. Захотелось закричать снова, но сил уже не было, липкий сон смежал тяжелеющие веки. Да еще показалось наклонился над ним добрый прадед Моня и прошептал:
- Встань и перейди через Иордан сей…
- Что - и потом Иерихон снова штурмовать? – ухмыльнулся, засыпая, Стас.
- Посмотри, как иссох ныне Иордан настоящий, нет звенящей зелени вокруг. Понимаешь? И в душе каждого из нас пересыхает Иордан… - голос деда Моисея исчез.
А хотелось, чтобы он звучал, при нем чудовища не позволили бы себе подойти близко к беспомощному и напуганному Стасу. Обиднее всего, что заглушало их вечное больничное шарканье – коридорная суета сестер, тапочно-шлепочное выгуливание больных с бессмысленно-любопытным заглядыванием в чужие палаты, и почему-то почти всегда кисло-капустно-кастрюльный гром с ближайшей кухни.
* * *
Георгий Черноусов наоборот проснулся, буквально подскочил с кожаного дивана, любезно предоставленного своим коллегой и сиплым, но уверенным голосом сказал слово «снайпер».
- Всё как тогда… Всё как тогда… - негромко повторил он и уже, прокашлявшись громко крикнул: - Все ко мне!
Когда команда собралась он быстро начал давать поручения:
- Так, время на камере какое? Время, когда они исчезли? Так… По жене… Редкостная гадина… - листал документы: - сначала Вагинова, потом Крылова, теперь аж Руссель… Вот такая карусель. Внучка Каина, тварюга, - снова выругался он. – Так, парней в машинах не трогать, только в наручники, и чтоб они дернуться оттуда не могли. Все должно быть очень реально…
- А если они в туалет захотят? – озаботился вдруг Никитин.
- Под себя пусть делают! – рявкнул Черноусов так, что бандиты, если бы слышали, сделали это как по команде.
- Скворковского не трогать. Ищите по гостиницам страны эту Руссель… Взять под контроль, но тоже пока не трогать. Крылова под усиленную охрану, а то поставили там двух ментов, которые и нормы ГТО не сдали бы. И – главное! – Он повернулся к коллеге. – Найдите хороших специалистов. Хороших! Определить возможные точки снайпера… Вот смотрите на кадрах с журналистом… Он едва избежал пули, которую мы не видели. Мытарь видел, а мы – ни хрена! Повезло этому Колокольцеву, что он с мытарем был, сейчас, в лучшем случае, делился бы со своим коллегой впечатлениями. И постарайтесь снайпера взять в гнезде. Молотком по башке дайте, газ пустите, но чтобы жив остался… И еще… Еще… Постоянно, кажется, забываю что-то главное… Самое главное… - Черноусов вдруг стал явно беспомощным, оглядел коллег – не подскажет ли кто? Но завершил мысль сам.
- Главное… Главное… Скажите мне, парни, почему всё так банально и пошло. Из-за денег убить сына и мужа? Как в дешевом сериале, которые сейчас штампуют наши каналы в своей канализации? Так пошло… Так глупо… - голос генерала дрожал от обиды за всю страну, да за весь мир, в сущности. – А из-за таких страдают такие добрые люди как Миша, его жена, сын… - сдавленное болью горло не позволило ему говорить дальше.
За него продолжил Дюша.
- И Ванюшка… - добавил он.
- И Ванюшка, - согласился генерал, - вот только хрен им, а не Ванюшка! Нам такие парни самим нужны. Сыр у нас не выпадет. С ним плутовка никуда не денется, - вспомнил знаменитую басню Крылова из школьной программы Черноусов. И вспомнил с улыбкой концовку басни про осла: - «В породе и в чинах высокость хороша; Но что в ней прибыли, когда низка душа?» На каждом углу бы такой лозунг повесил! Ну а теперь всё, за работу. Права на ошибку у нас нет.
* * *
Полозков и младший сержант Комаров подходили к неприметному холму.
- Точно этот? – усомнился Митяй.
- Ну если во сне точно бывает, то этот, - иронично ответил Дмитрий-младший.
- А это кто такое?
Митяй увидел сидящего на холме старика.
Тот сидел и смотрел в горную даль, и сам был похож на неотъемлемую часть пейзажа. Словно сошел с картины девятнадцатого, скажем, века… Одет он был в традиционный бешмет, поверх которого была накинута черкеска с положенными, хоть и пустыми газырницами, зато придающими ей тот становой воинственный вид, который не спутаешь ни с каким другим видом одежды, седину старика покрывала поношенная овчинная папаха, не было только бурки – уж совсем не по сезону. Был он неподвижен, как далекие скалы, и заметить это можно было по тому, что ноги его в легких кожаных сапогах еще ни разу не переступали, приминая траву вокруг. Старик сам был, как камень.
- Здравствуйте, уважаемый, - произнес Митяй и повторил за ним младший сержант.
- Здравствуйте, - сухо ответил старик.
«А ведь он чем-то походит на мытаря! Только песочных часов перед ним нет», - отметил про себя Митяй.
- Позвольте нам присесть рядом? – спросил он разрешения.
- Разве я могу запретить? – аксакал даже не повернулся в их сторону. – Но вы вряд ли пришли, чтобы здесь посидеть.
- Вы правы, - не стал юлить Полозков, сев рядом.
Младший сержант сначала не решался приземлиться, но потом разместился чуть в стороне.
- Зачем вы пришли на холм правды? – спросил старик.
- Мы, уважаемый, видимо, должны исправить ошибку. Мою ошибку.
- Это хорошо, когда есть возможность исправить ошибку. Я уже не могу исправить своих ошибок. Я могу их только считать, каяться перед Всевышним, а еще могу считать потери.
- Этим вы здесь и занимаетесь?
- Лучше места не найти, - старик впервые взглянул на Митяя.
Его почти бесцветные, но сохранившие остатки серого неба глаза, прошили Митяя насквозь, прочли его жизнь. Старик без обид сказал ему правду:
- В то время, когда здесь воевали за честь, ты воевал за деньги, зачем тебе на этот холм? Сюда приходят люди, чтобы говорить правду…
- Друг другу?
- Нет, небу. Всевышнему. Друг другу они могут сказать правду за столом или в бою.
- Могу показаться идиотом, но нам сказал прийти на этот холм один старик, такой же проницательный, как вы, уважаемый, только несколько моложе, и велел шагнуть вот с того уступа.
- Он что – сумасшедший? Там же можно покалечиться.
- Нет, он мытарь.
- Мытарь?
- Да, вот… - Митяй простодушно достал из кармана лист с фотографией и развернул ее перед аксакалом.
Тот взял ее в руки, поднес к подслеповатым глазам, и вдруг из груди его вырвался тихий стон.
- Я должен этому человеку жизнь его сына, жизнь его жены, жизнь моего внука, которого он пытался спасти… Я должен вернуть на правильный путь племянника, который выбрал слепую месть!
- А я должен ему жизнь своего сына, - кивнул на Диму Митяй.
Старик посмотрел на младшего сержанта, дотянулся до его колена и сжал его своей старой, покрытой пигментными пятнами, но сильной рукой.
- Живи, сынок, живи на радость людям. – Из глаз его покатились слезы. – И плач, если хочется плакать, это только слова гордецов, что мужчины не плачут. Глупые мужчины не плачут, потому что не знают, отчего плакать. Мудрые плачут перед Аллахом и своей совестью. – Затем он снова повернулся к Митяю: - Почему ты назвал его мытарем?
- Потому что он напоминает людям их духовные долги перед Богом. Многие поэтому считают его сумасшедшим.
- Где он? – старик сжал руками плечи Митяя так, что тот удивился его силе. - Я должен его увидеть! Может, он поможет остановить мне Тагира? И я, старый Аюб, должен вымаливать у него прощения, чтобы спокойно умереть.
- Не знаю, - пожал плечами Полозков, - где сейчас именно – не знаю. Раньше сидел у нас в городе… Перед ним всегда стояли песочные часы.
Услышав про песочные часы аксакал вскрикнул и схватился за сердце. Митяй вскочил:
- Вам плохо, уважаемый?
- Мне… - прохрипел старик… - Да я давно мертв! Будь прокляты в семи поколениях те, кто начинает войны!
- Но при чем тут песочные часы?
- Они отмеряют время, оставшееся нам на раскаяние! – Аюб снял папаху и встал на колени. - «Тех, которые борются ради Нас, Мы непременно поведем Нашими путями. Воистину, Аллах – с творящими добро!» «К тому, кто приблизится ко Мне на пядь, Я приближусь на локоть, а к тому, кто придёт ко Мне, шагая, Я приду бегом». Слова Корана. Для тех, кто еще может слышать. Что он сказал вам?
- Шагнуть с того пригорка… - простодушно доложил Дима Комаров. – Но вы поймите, это было во сне.
- Кто знает, где сон, а где явь? – нахмурился старик. – Мой племянник Тагир, сын теперь уже покойного моего брата, стал моим сыном. Но он выбрал путь войны. Не воина, а глупой, как говорят у вас тупой войны. Нет у нее никаких идеалов. Аллах никому не говорил начинать джихад. Пророк, благословенно имя его, учил только защищаться и никогда не воевать с женщинами и детьми. Но эти бараны, - он зло оглянулся на город, - даже Коран прочитать не могут. Зато смотрят американские фильмы, где бравые американские парни побеждают таких, как они. Джихад должен быть внутри себя, за свою душу. Многие слишком поздно это поняли. В том числе и я… Мой племянник стал снайпером. По сути – наемным убийцей. Мой долг вернуть его на светлый путь к Всевышнему. Долг перед братом, перед народом, перед мытарем… Так куда он сказал шагнуть?
- Вы что, собираетесь сделать это вместе с нами? – спросил Дима. – Я в части у особиста специальное разрешение получал.
Старик, на глазах которого еще не высохли слезы, засмеялся, даже закашлялся:
- Мне сходить к особисту? Спросить разрешения?
- Почтенный Аюб, - вмешался Митяй, который всем видом подчеркивал уважение к аксакалу, - но мытарь сказал сделать нам это вдвоем.
Старик вздохнул, снова взял своими крепкими руками его за плечи.
- Этот бывший воин, который теперь стал дервишем, этот мытарь, умел предсказывать полет пули. Он уводил свой отряд через любые заслоны. Он творил военные чудеса. Если б у русских таких делали генералами, то все были бы Суворовыми. Тагир оставил на груди его убитого сына песочные часы… - в голосе старика появилась горечь. - И успел уйти. Мы тогда думали, что он виноват в смерти моего сына. А он, оказывается, хотел успеть спасти его до того, как мой дом разрушила авиабомба. Потом он нес его еще живого в больницу. Но пуля снайпера прошила их обоих… Глупого снайпера. Хорошего, но глупого. И Тагир решил стать снайпером. – Старик замолчал, потом взглянул в глаза Полозкова: - Как тебя зовут?
- Митяй! – не думая, выпалил Полозков.
- Митяй – это погонялово того парня, который бегал по стрелкам в девяностые. Я спросил, как тебя зовут.
- Ну… Дмитрий… Дмитрий Олегович…
- И его зовут Дмитрий, - проницательно определил старик, кивнув на младшего сержанта.
- И его…
- И что ты думаешь, Дмитрий Олегович, мы тут все встретились случайно? Ты после всего, что с тобой произошло, веришь в случайность? Может, ты еще веришь, что Вселенная зародилась случайно в результате случайного большого взрыва, который произошел из случайного ничто, а потом на земле случайно появилась жизнь?..
- Дедушка, ты меня не агитируй, - посуровел Митяй, - я человек крещеный, православный, может не очень начитанный и грамотный, но Творение Божие от человеческой глупости отделить могу. Я не верю в случайность. Но верю в человеческую глупость, которая может нарушить божественную предопределенность.
Аюб одобрительно покачал головой.
- В тебе уснул мудрец… Ну так что пойдем?
- Сильно ноги сломаем, если упадем? – спросил Дмитрий Дмитриевич, заглядывая вниз, с отвесной стороны холма.
Старшие над его вопросом только засмеялись.
- Давайте возьмемся за руки, - сказал Аюб, - и встал по центру. Соединяемое должно соединиться.
- И это… - Дмитрий Олегович тоже пытался выглядеть организатором, - на счет «три».
* * *
Черноусов нешуточно нервничал. Даже не выпил ни грамма. Лёжку снайпера так и не нашли, хотя прочесали все дома по сантиметру. Все чердаки обнюхал сам. Где он мог ошибиться, в чем просчитался старый генерал? Эх, хоть бы толику чутья мытаря! А время уходило….
Закат вот-вот должен был упереться последним лучом в ту камеру, на время которой ориентировались оперативники и спецназ. Город притих, словно знал, что сегодня на его окраине происходит что-то необычное. Любопытные вездесущие бабульки выглядывали из дворов и окон, хотя Черноусов сделал всё возможное, чтобы его люди не засветились. И они не засветились. Жизнь города шла так, как шла всегда.
Генерал сам прошел на то место, откуда в прошлый раз велась стрельба. Банальный кустарник, его и тупые бандиты, что потели сегодня в своих «мерсах», скованные наручниками, нашли. Но сегодня тут было пусто.
- Миша, подскажи - где растяжечка? – тихо стонал Черноусов.
Но Миша ничего и никому больше не подсказывал. Оставалась четверть часа, когда он должен был появиться вместе с мальчиком и этим невесть откуда взявшимся журналистом.
Колокольцев все старательно и детально запоминал, он уже точно знал, что напишет об этом книгу. Но когда все началось – время свернулось своей хитрой спиралью, сжалось… Можно, конечно, долго и в красках описывать, как летит пуля. Но это будет ложь, хотя и целесообразно художественная в некоторых произведениях. На деле все происходит мгновенно, иногда неуклюже из-за неуклюжих действий участников, а потом долго ими всеми (кто остался жив) вспоминается в деталях во время застолий, деталей становится все больше, правды – всё меньше.
- Раз, два… Три! – сказал Дмитрий Олегович на своей стороне.
- Раз, два… Три! – сказал Ваня на пограничье.
- Раз, два… шесть… - успел сосчитать и удивленно ругнуться генерал Георгий Черноусов.
Шесть фигурантов во главе с мытарем!
- Оп-па… - выдохнул Ребров.
Никитин выбросил очередную сигарету и успел решить, что бросит курить, потому что за эти доли секунды едва дотянулся до пистолета.
Снайпера и бойцы спецназа просто в первый раз в жизни не знали что делать. Свеженькие миниатюрные рации в их ушах, специально привезенные генералом, предательски молчали, потому что молчал сам генерал. Зато заговорил Аюб.
- Тагир! Сынок! Я здесь сам! Не стреляй! Если хочешь стрелять – стреляй в меня! – он прокричал, кажется, на двух языках. – Харам! – крикнул он и повторил: - Харам!
Митяй, который бывал в таких переделках, понял, что всё как-то идет не так, и почему-то вспомнил-сказал:
- Странно, но опера и коллеги очень любили стрелять в нас из колодцев.
И точно… Только тогда все заметили, что крышка колодца в пятидесяти метрах от припаркованных лимузинов, в том самом кустарнике, вытоптанном генералом, с одной стороны, и, с другой стороны, в полуста же метрах от мытаря, который вдруг отодвинул Ваню из-за своей спины и переставил за спину Колокольцева. Ваня одет был как-то смешно, Черноусов не мог понять, зачем на нем армейский бушлат. Колокольцев в этот момент вдруг осознал, что становится частью подвига и был очень благодарен старику за такое доверие. Он был готов даже умереть. Все смотрели в колодец, откуда прозвучал тихий, но всем слышный голос Тагира:
- Дядя Аюб… Отец! Ты сказал – я сделал.
- Слышали? – воскликнул Аюб, не сдерживая слез, - Он назвал меня отцом! Не стреляйте, умоляю!
Тут же бравые спецназовцы извлекли за плечи Тагира. Где-то в колодце осталась винтовка СВД.
Мытарь никому из своей группы не давал команды двигаться.
- Стойте! – впервые грозно приказал он.
И все стояли, как вкопанные.
- Чтобы не происходило, стойте, - повторил он.
Уже и Черноусов вышел из укрытия и бежал в сторону друга:
- Миша, друг, ну что там, что там еще… Всё позади…
- Вторая пуля, - глухо ответил мытарь.
И немолодой мытарь вдруг сделал мощный рывок в сторону спецназовцев, державших Тагира, и с силой толкнул молодого джигита в сторону. Вторая пуля! Из окна дома… Дома, который был вне подозрений, дома Крылова… через стекло летела вторая пуля.
Колокольцев мог поклясться, что глазами мытаря он видит, как она медленно ввинчивается в липкий августовский воздух. И – буквально растворяется в груди мытаря. Прежде, чем он упал, а вовсе не исчез, Ванечка успел закричать:
- Дядя Миша!
Аюб упал на колени и прошептал:
- Теперь он спас моего сына! Второй раз…
А на окно обрушился такой шквал огня, с диким остервенением понятой ошибки бойцы спецназа бросились в дом.
Кто мог оттуда стрелять? Генерал мысленно прокрутил в уме всех известных ему фигурантов. Менее всего, он мог подумать о предательстве. Менее всего – потому что сам на это был не способен. Но здесь всё указывало именно на предательство. Самое гадкое, самое банальное, самое презираемое – денежное. Хотя какой вид предательства может быть лучше или хуже? Некоторым и тридцать сребреников не в помощь…
- Конев! – догадался Черноусов, склоняясь над другом. – Хрен бы у них, что без него вышло. – Миша…. Ты как?
- Вторая пуля… - прохрипел мытарь, - Это же банальное правило. Первого киллера всегда убирает тот, второй, которому больше доверяют.
- Миша… Ты как?
- Наверное, сломаны ребра, и мощный ушиб внутренних органов. Стрелял он с чего-то очень новомодного… Но наш «броник» выдержал.
- Ты – в «бронике»?
- Мы все в броне. Нельзя же второй раз полагаться на чудо… Господь его по заказу не делает. Только по молитве. И я молился, чтобы он только на это время вернул мне интуицию боя. А он, похоже, вообще не забирал…
- Дядя Миша! – это уже плакал над мытарем подбежавший Ваня.
- Не плачь, я жив. Мне просто очень больно. Очень. И тут тоже. – он показал на место, где билось сердце.
- Аллах да продлит твои года, - сверху появилась тень Аюба.
- Цель нейтрализована, - сказала рация в ухе Черноусова.
- Да что ж вы стоите-то все! – взорвался вдруг генерал. – «Скорую»! Быстрее! – И уже спокойнее. – В больничку, Миша, в больничку.
- Не привыкать, Жора, - прошептал мытарь и потерял сознание.
- Я поеду в больницу с дедой Мишей! – потребовал мальчик.
- Не вопрос, - улыбнулся в ответ Черноусов, - в конце концов, там и твой отец. Учится заново говорить…
- А Бутман? – понял, что неуместно, но слова опередили – спросил Колокольцев.
- Хрена твоему Бутману сделается. Библию читает, лежит. Там уже и молоденькая медсестра ему вслух почитывает…
- Библию… - повторил Колокольцев. – Живая вода…
- Можно я теперь это сниму? – Ваня буквально был завернут в «броник», а поверх еще и бушлат.
- Ну, Миша, - подивился Черноусов, - еще бы каску тебе нацепил.
- Дед сказал, что в каске стрелок не поверит, думать головой надо, - озадачил Черноусова вундеркинд.
Тот только покивал головой, поджав губы, наблюдая, как мытаря грузят в неотложку.
- Вы мне за него головой отвечаете? – крикнул он фельдшерам.
Те сначала никак не отреагировали на его слова, но один из них, прежде чем захлопнуть дверцу машины, остроумно спросил:
- Чьей головой? У нас тут три? А вместе с пациентом – четыре!
Аюб между тем подошел к спецназовцам, что держали Тагира. Взмолился:
- Позвольте мне сказать несколько слов, он не убежит. Клянусь.
Те переглянулись, мол, от нас никто не убежит, и расступились на пару шагов. Старик обнял Тагира. Оба плакали.
- Сынок… Мы совершили столько ошибок. Много ошибок. Чтобы остановить войну, надо остановить ее в себе. Ты мог сейчас убить святого! – твердо произнес последнее слово Аюб. – Он смог остановить войну!
- Я должен был стрелять сначала в мальчика… - тихо прошептал Тагир и, похоже, только сейчас осознал ужас смысла прозвучавшей из его уст фразы.
Аюб уже не мог говорить. Он, молча, плакал. Гордая осанка седого горца сникла, и он буквально на глазах превратился в согбенного старца, что склонился к груди приемного сына. Бойцы почти нежно отстранили его от Тагира, и один из них еще некоторое время поддерживал его под локоть.
- Нам надо идти, отец, - сказал он, словно извиняясь, Аюбу.
Тот вздрогнул от слова «отец» и посмотрел в серые глаза, что смотрели на него из выреза черной маски, что скрывала лицо спецназовца. Ему хотелось сказать этому бойцу что-то важное, главное, но сердце опустело. Ничего, кроме боли, в нём не было. Солдат понимающе моргнул ему и направился вслед за напарником.
* * *
Утром свежевыбритый Черноусов с улыбкой, двумя пакетами фруктов и мороженным ворвался в палату Крылова, где уже сидел, держа за руку отца, Ваня.
- Так, это вам! – бросил он один пакет на тумбочку. – Это тебе, - протянул Ване мороженое, - и пошли проведывать твоего деду Мишу. Пойдешь?
- Пойду! – обрадовался Ваня, только посмотрел на отца.
Тот согласно моргнул одним здоровым глазом.
- А вы настоящий генерал? – спросил в коридоре мальчик.
Черноусов остановился, присел, чтобы быть на уровне лица Вани и шепотом, подмигнув (мол – не выдавай), ответил:
- Не… Подделка… Вот Миша был бы настоящий. А я так, назначенный. Знаешь сколько у нас таких. У-уу-уу…. Вот ты вырастешь и станешь настоящим!
Ваня на секунду задумался.
- Не. Не хочу генералом. Я буду ученым. Я придумаю что-нибудь такое, чтобы войны никогда не было, чтобы никто никого не убивал…
- Уффф… - потянул вздох генерал. – Уже все придумано. Поэтому ты лучше придумай что-нибудь, что уничтожит всё оружие. Фантастика, конечно, но у такого башковитого, как ты, может, и получится.
- Я постараюсь, - серьезно сказал Ваня.
Когда они вошли в палату, кровать была пуста. В открытое окно шептал отлетающей листвой поздний август.
- Так… - дернул желваками генерал и заорал в коридор: - Сестра!
Вбежала заполошная заспанная худенькая девочка-медсестра. С удивлением уставилась на пустую кровать.
- Где пациент? – сквозь зубы выдавил Черноусов.
- А… О… Я только вот утром ему уколы поставила, капельницу убрала. Как же это?
- Как же это… - повторил, передразнивая генерал.
Ваня хлопал глазами. И он же сказал:
- Через окно ушел. Здесь же всего второй этаж. Для деды Миши – это пустяки.
- С его травмами? Он даже встать не мог… - усомнилась сестра.
- С его травмами! – Черноусов уронил на пол пакет, где между фруктов разбилась бутылка коньяка. – С его травмами! Не живут с его травмами!.. Миша-Миша… - Генерал подошел к окну.
- Объявить розыск? Закрыть город? – за спиной с таким же пакетом появился Ребров.
- Смеёшься? – оглянулся на него генерал. – Не для твоих оперов задача.
- Значит, ему нужно было уйти, он должен делать то дело, которое ему доверил Бог, - просто сказал Ваня, хотя было заметно, что ему хочется заплакать.
- Хочешь сказать, он пошел и дальше напоминать людям их грехи?
- Наверное, так. Ему еще и Леший помогает.
- Еще и Леший, - горько ухмыльнулся Черноусов, - у него там что, гвардия юродивых?
- Нет, люди хорошие, - спокойно сказал мальчик.
- Полагаю, на квартиру, где он жил не имеет смысла ехать… Эх! - сдержал ругательство. - Повидал лучшего друга! Он хоть что-то сказал? – спросил генерал у медсестры.
- Немного. Очень переживал, что потерял песочные часы.
- Песочные часы… - повторили один за другим Черноусов, Ребров и Ваня.
- Ты хоть гюрзу эту взял? – вернулся на службу Черноусов.
- Так точно… - тихо ответил Ребров. – Вот только бы не при мальчике… Мать же….
- Ах, да… - Генерал вздохнул полной грудью. – А воздух здесь у вас какой-то особенный, сладковатый почти.
- Как с ладаном, - улыбнулся Ваня.
* * *
Мытарь не выбирал город, Бог вел его по тем путям, по которым он должен был идти, и всегда находилось всё необходимое. Жильё? Пожалуйста! Сердобольная старушка пустит на ночлег, а то и на месяц, бывало, что и пустая квартира доставалась на долгое время. Сложнее всего оказывалось, что называется «сесть на ящик».
Он долго, задумчиво брел по улицам районного центра, мог, как говорится, нарезать круги и только спустя долгое время понять, где встанут песочные часы. В этот раз он сел почему-то возле районной больнички – убогой по виду и, вероятно, еще более страшной внутри. Сентябрь не озолотил ее завядший парк, солнце не могло пробиться сквозь тусклые окна, а красные кирпичи дореволюционной постройки посерели настолько, что всё здание казалось в лучшем случае заброшенным моргом. Тем не менее, там шла какая-то своя жизнь, выезжал порой из двора санитарный «батон»-уазик, умирающий-глохнущий на ходу, приходили посетители. Их-то и останавливал мытарь.
В этот раз он устроился жить неподалеку в типовом двухэтажном доме, построенном еще в начале тридцатых годов двадцатого века. Таком же убогом, как и больничка. Выбранные наугад двери открыла полная женщина, лицо – ватрушка, да еще и коса жирных волос заплетена кренделем, как у гоголевских персонажей, краснолицая от постоянного подпития и высокого, соответственно, кровяного давления, сварливая с порога:
- Чего надо? Квартиру сестры сдаю, умершей. Приличным людям тока! А паспорт у тебя есть? Квартира покойной сестры – это святое!
- Ты помогла ей умереть, - сбил ее сварливый полет мытарь. – Ты была пьяна, когда ей нужно было вызвать врача… Утром ты это поняла, и до сих пор заливаешь совесть. Она же во время войны тебе умереть не дала… Когда умерла ваша мать.
Баба остолбенела. На глазах у нее выступили слезы. Челюсть затряслась.
- Ты кто – смерть уже моя? – поблазилось ей.
- Мытарь я. Так меня и зови.
- Какой-такой мытарь? Из органов что ли?
- Квартиру сдашь?
- Тока за деньги, ты меня совестью моей не купишь!
- Вижу. Вот. – Мытарь достал из кармана несколько тысячных купюр, глянул на них с нежностью, отчего баба могла подумать, что он жадный, а он просто вспомнил, как незаметно делал для него добро, распихивая по его карманам снятые с банкомата деньги Ванюша. – Хватит?
- Пока хватит, - прослюнявила баба каждую денежку. – Скока жить собираешься?
- Сколько Бог велит.
- У тебя Бог, что ли, начальник? - уже и не слезинки, только ухмылка.
- Да, Бог.
- Хы… Так это он тебя меня попрекнуть послал, может, и сестра из могилы чего шепнула?
- Он.
- Хы… - она внимательно и уже ехидно осмотрела мытаря со всех сторон, вращая рыбьими красными глазешками, - ладно живи, юродивый… - кинула ему со стены единственный ключ в ладонь. – Но ко мне ни шагу! Ко мне не юродивые, ко мне нормальные мужики ходят! Понял?
- Понял.
- Тому, который придет сегодня, скажи, чтобы к часу ночи домой шёл.
- Эт зачем? Мы, может, еще только бутылку в это время откроем.
- Скажи, говорю. Пусть выбирает, бутылку с тобой открывать или сына спасти.
- Чего? Чего несешь-то…
- Если не поторопится, его сына ударят ножом, а в этой вашей больнице спасти его не смогут.
- Ты чего несешь-то?.. У него Васька, знаешь, какой здоровяк, сам кого хошь пырнет…
Но мытарь уже не слышал, открывая дверь квартиры напротив. Потом повернулся и опять перебил ее визг.
- Чтоб ты поверила, скажу еще: у тебя пока с ним ничего не было. А предыдущий - под поезд попал, от тебя возвращаясь.
- Так… это… может… любая бабка на рынке знает… - скривилась ватрушка.
- Люба, когда мама ваша умирала, просила тебя Веру слушаться, а ты обещала слушаться… Об этом каждая бабка знает? Или только ты, когда по ночам плачешь?
Подбородок Любы опять задрожал.
- Уйди! Рентген юродивый! Принесла же нелегкая. – И захлопнула дверь.
Так мытарь оказался у районной больницы, где занимался обычным делом – переворачивал песочные часы и судьбы людей.
- Девочка, милая, не ходи ты к эскулапам на аборт. Не делай самого страшного греха в своей жизни. Всё у тебя будет. И дите – которое Владимиром назовешь, и муж потом к вам приложится.
- Да ты че, бать, тебя кто послал? Любка уже трезвонила, что юродивый у нее поселился.
- Ты не ходи, - умолял мытарь, - не губи сыночка. Знаешь, уже сколько сыночков на земле русской загублено?
- Я, между прочим, верующая!
- И что, благословение на убийство получила?
- Нет, я потом покаюсь… - это уже тише, смиреннее.
- Катенька, а ты представь себе, раз, говоришь, верующая, что Богородица аборт сделала? Прости меня, Господи! – извинительно перекрестился в серое небо старик, мол - использую последнюю силу убеждения. – Можешь себе такое представить?
- Да как так… Богородица… Ой… - стал доходить до Кати страшный смысл сказанного… - и пошла она с этой мыслью в другую сторону от больницы.
- Мужа будут Андреем звать, не проворонь! - крикнул вслед старик.
Катя остановилась. Медленно повернулась.
- А сына тогда почему Володей?
- В честь отца. В честь твоего отца! – добавил мытарь.
- Можно я буду вам поесть приносить?
- Можно, - улыбнулся старик, - только себя не обделяй, тебе самой сейчас надо. Вот возьми у меня немного денег, а то я сам продукты покупать не умею.
- Че ж тут не уметь?
- Ну ты же тоже не все умеешь…
- Ну… Да… Так как вы не всякий умеет.
- Вот, - улыбнулся мытарь, - мне деньги эти внук дал, чтоб я первое время не голодал, на всякий случай дал. А мне в магазин зайти… Невмоготу. Сходишь? Для меня и для себя возьмешь, что надо.
- Хорошо. Схожу. А про Андрея это вы про какого? - глаза Кати засветились уже другим интересом, жизнь в них стала возвращаться.
- Не переживай. Любовь она бывает как выстрел из-за угла. Повернула за угол. А там парень, и зовут его Андрей. И плевать ему будет, что дите ждешь, наоборот обрадуется. И еще детей нарожаете…
- Сказочник… - улыбнулась Катя. – Давайте деньги. Про Богородицу убедительнее было…
- Прости, Господи, - снова попросил прощения за такое страшное убеждение и перекрестился несколько раз.
- Иди с Богом. И Богородица тебя храни, - махнул он Катюше, и перевернул часы, песок в которых только-только кончился. Точно мытарь все-таки успел вовремя…
* * *
Уже в начале ноября, когда жухлая листва сползалась к огромным лужам на городских улицах, чтобы вмерзнуть в них до весны – всё равно никто не уберет, когда птицы тревожно кричали на скелетах кленов, тополей и лип, когда душу вдруг охватывает одиночество, мытарь пришел в единственный в городе храм, где служил молодой отец Дионисий. Пришел уже после вечерней службы, затемно, встал на колени и перекрестился на амвон. Поднялся и склонил голову.
Отец Дионисий, заприметив пришельца, сам сразу подошел к нему.
- Здравствуйте, слышал о вас. Зовут вас в народе почему-то мытарем.
- Зовут, батюшка.
- А во Господе, как крестили?
- Михаилом… в честь Архистратига… ноябрьский я, - нехотя приоткрылся мытарь. – Но вы зовите меня мытарем, как все. Умер тот Михаил. И мытарь его грехи отмаливает…
- Не хотите говорить, - сразу понял священник.
Был он из тех одаренных батюшек, что с юности своей сумели полюбить и службу церковную, не стремились забраться в большие храмы или поближе к канцеляриям иерархов, а ехали с радостью в глубинку к народу, и сразу находили встречную любовь паствы, которая множилась. Грешила и каялась, но в общей любви христианской, сходилась на литургии. Простота отца Дионисия сразила даже битого жизнью мытаря. Он не смел поднять глаз. Перед ним был настоящий священник. От Бога.
- Я о другом пришел поговорить, - сказал мытарь.
- Боитесь, что колдуном или экстрасенсом вас посчитаю, - непрозорливо улыбнулся отец Дионисий. Непрозорливо, но по-доброму.
- Я ничего уже не боюсь, отче. Ничего. Да и в той жизни не особо боялся. Меня Бог куда направляет, туда иду. Денег с людей не беру, потому вот и свечу поставить не на что.
- Да вы возьмите, возьмите… - сразу протянул целый пучок священник.
- Я хотел вас попросить помолиться об убиенных рабах Божиих… - мытарь достал из кармана несколько тетрадных листов. – У меня тут целый список.
- Воины? – глаза отца Дионисия увлажнились. – Список-то какой. И вы всех помните?
- Всех. Они всегда со мной.
- А последним тут отрок… - удивился священник, дойдя до последнего листа.
- Да… отрок… И за него помолитесь. И за женщину… Там… Выше по списку. И за меня грешного.
- Конечно, конечно. Включу в сорокоуст. Как раз на Михайлов день тоже придется. Скажите… А что у вас за магические песочные часы….
- Эти? – мытарь простодушно достал их из кармана. – Что в них магического, они отсчитывают две минуты, которые у меня есть, чтобы напомнить человеку о его грехах, или убедить не совершать его. Всякий раз - разные. У меня много. Есть те, которые минуту считают, есть те которые и пять отсыпают. Какие Бог утром в руки дал, те я беру с собой. Одни только вот разбились, не сохранил. Те, что отсчитывали время на груди моего убитого сына… - на глазах мытаря вдруг выступили слезы.
Отец Дионисий сначала отпрянул, а затем, словно поняв всё и вся об этом человеке, кинулся к нему и крепко обнял. Так долго стояли они молча, не видя слез друг друга, не стесняясь плакать.
- Вы простите меня, неразумного молодого иерея, - попросил батюшка.
- Это вы меня простите. Ни на исповедь, ни на службу долго не ходил. В притворе, бывало, стоял. Мне если в храм, я - как к своим возвращаюсь, - он кивнул на тетрадный список, что батюшка положил на книжную лавку, - а мне еще рано. Ей Богу, рано. Я вот пришел вам честно сказать. Я в бою всегда опасность чувствовал. В общем… Это умение, данное Богом, никуда не исчезло. Я чувствую боевую опасность.
- Это не грех, - удивился батюшка.
- Она – здесь!
- Вы в своем ли все-таки уме? Здесь, в храме? Боевая опасность? – отец Дионисий отшатнулся, погладил в сомнении редкую свою бородушку.
Что же за человек стоял перед ним да еще и после вечерней службы в столь поздний час? Осторожно отступил на несколько шагов.
Мытарь закрыл глаза. Постоял так некоторое время.
- Батюшка, вы же собираете деньги на ремонт храма?
- Так вот вы зачем пришли!?
- Отец Дионисий, времени мало. У меня очень мало… У меня внук. Если бы мне нужны были деньги, мне прислали бы их сколько угодно.
- Что же… тогда… - священник немного успокоился, мытарь говорил убедительно и честно.
- Где вы их храните?
- В алтаре, - простодушно ответил священник, - лучшего места у меня пока и нет… Хотите сторожем вас на работу возьму?
- Я не сторож, я – мытарь. За этими деньгами придет человек и убьет вас.
- Что вы такое говорите? Вы еще и провидец? Да кто вы?!
- Я – мытарь. Я – в другом мире. Я же не сказал вам, кто и когда, я сказал, что придет человек, которого вы сами пустите к себе… Боевая опасность. Это… Ну как вам втолковать-то. Мина, на которую надо не наступить. Обстрел, под который можно не попасть…
Мытарь бессильно присел на корточки.
- Совсем рядом… - тихо сказал он. – Оружие. Пули. Осколки. Я их… я даже объяснить не могу, как я их чувствую. Их столько перебывало в моем теле, не смотря на то, что я мог этого избежать. Просто, если бы избежал я, погибли бы многие товарищи. Я и так не имел сил многих спасти… И от этого так горько и больно. Мог, но не спас.
Батюшка попытался стать мудрым. Голос его посуровел, добавилось твердости, рукой он прижал к груди крест.
- Вы когда стали мытарем… Я наблюдал за вами со стороны… Уж простите. Так вот, всех ли вам удалось убедить?
- Нет.
- А самому Христу всех ли удалось убедить?
- Нет.
- Это вас не успокаивает?
- Нет!
- Но должно хотя бы смирять! Бог жертвовал собой даже ради тех, кто Его не слышал! Просил простить тех, кто Его убивал! – пафос батюшки иссяк.
Мытарь печально посмотрел на него снизу вверх и простодушно ответил на всю тираду.
- Я простой русский человек, верующий во Спасителя нашего, Господа Бога, Иисуса Христа. Когда я предстану перед Ним, Он спросит у меня за мои грехи, а я спрошу у него про них, - он пальцем показал на тетрадные листы с поминальными списками. – Я - мытарь. Я знаю, что Бог милосерден, Бог не мстит, не убивает, не начинает войны, что Бог есть любовь. Я знаю, что зло в нашей свободной воле… Я всё знаю. Знаю, что мы сами виноваты со времен Адама и Каина. Но я всё равно спрошу. Я - простой русский человек, который устал не только жить, но и умирать… Я – мытарь. Я спрошу… И Он простит мне этот вопрос.
В это время во дворе храма остановилась машина, хлопнула дверца. В притворе появился жизнерадостный человек.
- Артём! Артемий! – обрадовался батюшка. – Это мой одноклассник. Успешный бизнесмен, у него своя крупная фирма, он помогает мне реставрировать храм, коллег своих привлек…
Мытарь поднялся и сурово посмотрел на жизнерадостного человека, который даже протянул ему руку.
- Фирма сгорела. Денег больше нет, но деньги для него давно заменили Бога. Он знает, что в алтаре лежит сумма, которая позволит ему удержаться на плаву. Кризис, батюшка. Я и то слышал.
Человек по имени Артемий оторопел, опустил руку, поменялся в лице. Вместо улыбки теперь на нем была кривая ухмылка.
- Это, что за бомж, отец Дионисий? – просипел он, неожиданно просевшим голосом.
- Это – мытарь, - тихо ответил батюшка.
Мытарь продолжал:
- И он убил бы вас, священника, одноклассника, потому что о деньгах в алтаре знали до сегодняшнего вечера только трое: вы, матушка ваша, и он – бескорыстный жертвователь, да вот теперь еще я. Боевая опасность, - как заученное повторил мытарь. – Мне кажется, сейчас у меня снова не получилось…
- Что?..
Но Артем уже достал пистолет и направил его на мытаря.
- Заткнись, червь! Такие как ты могут только ползать и подъедать то, что производят другие.
- Артём! – позвал отец Дионисий, но не был услышан. Следующая пуля предполагалась ему, но еще первую остановил своим телом мытарь, пружина в котором выстрелила, и он в последнем броске дотянулся резким ударом до горла противника.
Артем рухнул, как подкошенный, выронив оружие, а мытарь оседал медленно, держась за простреленное сердце.
- Прости меня, Господи… Батюшка благословите… - попросил он и закрыл глаза.
На ослабевших ногах священник присел рядом с мытарем, потрогал пульс на его шее, потом потрогал пульс на шее своего «друга». Оба были мертвы.
- Боже Духов и всякия плоти! - дрожащим голосом запел он. - Ты твориши ангелы Своя духи, и слуги Своя пламень огненный. Пред Тобою трепещут Херувимы и Серафимы и тьмы тем и тысяща тысящ со страхом и трепетом выну предстоят Престолу Твоему. Ты за хотящих улучити спасение посылаеши на служение святых Твоих Ангелов; Ты и нам грешным коемуждо даеши святаго Ангела Твоего, яко пестуна, еже хранили ны во всех путех наших от всякаго зла и таинственно наставляти и вразумляти ны даже до последняго издыхания нашего. Господи! Ты повеле еси изъяти душу от приснопоминаемыч нами рабов Твоих… - и замер, он не мог вспомнить имени мытаря.
* * *
В карманах мытаря усталые и подвыпившие районные оперативники не нашли ничего, кроме песочных часов и странной записки, написанной явно детской рукой: «Если мой дедушка умрет или погибнет, не хороните его, пожалуйста быстро. Не закапывайте в землю. А позвоните мне, чтобы я успел приехать. Я его внук Ваня…» Далее следовал телефон. По нему и позвонили, узнав, что за бомжеватым стариком стоит крупный бизнесмен и его сын. И они уже вылетают.
Но тело они все же увезли в морг. Положили рядом с его противником. На соседний, что называется, стол. Смерть, мол, всех равняет. Оказалось – не всех.
Следующим утром Иван Андреевич и Андрей Иванович Крыловы, оперативники и едва протрезвевший служитель морга одного тела не нашли… Артем синел-чернел в одиночестве.
* * *
Два старика сидели на слегка заснеженной сопке и смотрели на мертвый город. Низкое солнце едва грело их спины в армейских бушлатах. Старики ели сайру из консервной банки, закусывали хлебом и тихо беседовали. Между ними стояли песочные часы, которые один из них не забывал вовремя переворачивать.
- Сколько же можно умирать?
- Думаю, в последний раз. Останусь тут у тебя на границе… Пока Сам не позовет.
- Зима будет холодная…
- Впервой что ли?
- Да каждый раз…
Они засмеялись.
- Что-то полковник давно не летал. Поди, сбили его тарелки проклятые?
- Русского полковника сбить нельзя. Тем более проклятой тарелкой! Еще тазиком попробуй. Ты же знаешь, он почему-то постоянно возвращается в это небо. Как мы.
- Может, это Гагарин?
- Может…
- Хоть бы приземлился разок. Узнать бы.
- Так надо взлетную ремонтировать. Вдвоем не вытянем. Зимой, тем более…
- Тссс… Вроде летит.
- Это не истребитель, - старик напрягся, - точно не истребитель. Это вертолет. Ми-восемь, думаю…
- Как его сюда занесло?
- Против солнца плохо видно, неужели еще кого-то архангел Михаил в свое войско прибрал? – они оглядывались, прикрывая ладонями лбы. Оба седые, заросшие, с бородами.
Вертолет неожиданно сел на вершину сопки, заглушил двигатель, и когда перестали вращаться винты, дверь открылась. Из кабины выпрыгнул сначала мальчик, за ним мужчина и еще двое, похожие на военных.
- Деда Миша, я знаю, что ты не умер! – прокричал мальчик. – Это я, Ваня!
Один из стариков схватился за сердце:
- Ой…
- Что, болит? – спросил второй.
- Как не болеть, пулевое ранение, - ернически ответил первый.
- А че «броник», как в тот раз не нацепил? – так же ернически спросил второй.
- В храм? В бронежилете? Неприлично как-то…
Мытарь поднялся и пошел навстречу бежавшему сверху мальчику. Подхватил его на руки и крепко прижал к себе. Затем к ним подошел мужчина, лицо которого было изуродовано, но при все при этом он оставался статным и красивым.
- Здравствуйте, Михаил Иванович.
- И вам не хворать, - кивнул на шрамы мытарь, - Андрей Иванович.
- Дед, ты хотел меня бросить? – спросил Ваня.
- Нет. Но ты же знаешь. Пуля – и я тут.
- Отец Дионисий рассказал… - сообщил Крылов-старший. – Я не успел вам сказать… Простите… Если вдруг нарушу какие-то законы чести… ну… что-то там еще… Что я могу для вас сделать за спасение Вани?... – Крылов был очень смущен. – Только не подумайте про деньги, я знаю, про ваше к ним отношение. Но могу ведь я что-то для вас сделать?
- Можете, - хитро прищурился мытарь. – Оставить Ваню моим внуком.
Крыловское «почел бы за честь», утонуло в Ванином «ура», полетевшем над сопками с такой силой, что с некоторых крыш мертвых домов упал от испуга снег, и оно вернулось гулким эхом из военных катакомб, и даже, вроде как, стало похоже на угрожающий боевой клич. Словно вернутся сюда суровые северные солдаты и офицеры.
- Да и раз не помер опять, на работу пора, а сил самому шагнуть еще нет, вертолетом – оно веселее. Да и без мистики ненужной. Леший меня вот выхаживал. У него работа такая. А я – мытарь.
- Может, вы с нами? – обратился Крылов к Лешему.
- Не, - смущенно замялся тот, - нам с полковником нельзя. Это, вон, мытарь – туда-сюда.
- Удивительное место. Брошенный военный город. Гудым, что ли, он называется? - обратился он к военным.
Те кивнули.
- Тут же что-то сделать можно… - бизнесмен повел профессиональным взглядом.
- Фильм снять со счастливым концом! – быстро решил Ваня.
- В мертвом городе - со счастливым концом? – усомнился Андрей Иванович.
- Это, папа, граница. Понимаешь? Тут такое увидеть можно!..
- Да, Колокольцев уже написал про «Аненербе».
- Лучше бы книгу написал… Со счастливым концом… - пробурчал мытарь. – Журналист в нем сидит крепко.
Мытарь вдруг оглянулся туда, где стояли часы. До них было несколько шагов. Только-только по колбе скользнула последняя песчинка. Старик выкинул руку, и сделал вращательное движение кистью: Бог рукой мытаря перевернул часы. На расстоянии. Время еще оставалось…
* * *
Колокольцев поднявший на статьях о техническом наследии «Аненербе» свою известность и гонорары, а также собравший даже группу энтузиастов для исследования русского севера и заброшенных там советских военных баз, успел за это время найти и свою любовь. Точнее, немецкая девушка по имени Эльза, которая работала в Германии над этой же темой, нашла его сама через интернет, который почему-то как слово Бог теперь требовалось писать с большой буквы. Они не только начали переписку в сети, но и встретились. Раз и навсегда. Проблем было тем меньше, что Эльза была из наших немцев, которые в девяностые уехали из России. Жизнь складывалась, подаренные мытарем песочные часы крутились на его рабочем столе, превышая своим философским значением любимый некогда «Макинтош». Но что-то глубоко в сердце не переставало мучить его.
Иногда он приходил в храм, чтоб постоять на службе, иногда - на место, где сидел когда-то мытарь. Странно, ящик, на котором он сидел, и сложенный столик не трогали, точно их боялись, как заколдованных. А может, это местные жители, что любили мытаря, не позволяли коммунальным службам и разного рода властям убрать их? Да и участковый мог приложить к этому руку. Так или иначе – ящик и стол аккуратно стояли у стены. Словно ждали хозяина.
Несколько раз Виталий встречал на этом месте Дмитрия Олеговича и Дмитрия Дмитриевича, видел того же участкового, бабульки со странным упорством приносили туда еду, но спустя какое-то время отдавали ее бездомным собакам, видел он там и Бутмана…
Стаса он встретил чуть позже и в храме. Тот тихо молился в правом приделе у образа Михаила Архангела. На иконе Архистратиг на красном коне был не с разящим огненным мечом, а с писанием и трубою в руках. Он словно еще собирал свое воинство. И увидев Стаса, он вдруг вспомнил: обещал мытарю заказать за него сорокоуст! Вот что его мучило! Но за здравие или за упокой? Грех же ошибиться в таком вопросе. И они снова, уже вместе с Бутманом, как в тот августовский день пошли на место службы мытаря. Буквально за квартал Стас остолбенел, и Виталий испугался - не повторилась ли с ним его странная болезнь, даже потянулся за мобильником. Но тот поднял руку, указывая…
У стены на ящике сидел уже не старик, а старец. В этот раз он был заросшим с длинной седой бородой. Одет «по-зимнему» - в бушлат морской пехоты, в которой начинал когда-то службу. Поверх его заметен был большой нательный крест, поврежденный, как-то очень вогнутый внутрь, точно в распятого на нем Христа попала пуля. Черные брюки и неизменные, но очень поношенные кроссовки «адидас»… На столике по-прежнему стояли песочные больничные часы. Вот только рядом на ящике сидел Ванюшка в форме какой-то элитной гимназии. Он периодически показывал мытарю того или иного человека, и старик одобрительно кивал головой.
- Я не пойду, я не могу… - с трудом проговорил Бутман.
Он, похоже, и правда боялся, что всё повторится.
- Пойдешь, - спокойно сказал Колокольцев, - ты ему должен отдать вот это, - он достал из внутреннего нагрудного кармана старую фотографию.
Ту самую.
- У него ничего не осталось от той жизни, кроме неё и друга генерала. Он пару раз приезжал сюда. Мы даже выпили тут с ним по рюмке. Только не знали, поминаем или вспоминаем. Но ты сделаешь для него большой подарок. Вот вторая фотография, где они вдвоем. Она единственная. Там они еще курсанты. А они оба думают, что такой фотографии в природе не существует.
Бутман нерешительно взял фото в руки. Посмотрел на них.
- Нет, это другой человек… - тихо сказал он.
- В чем-то ты прав, - согласился Колокольцев.
Между тем Ваня указал мытарю на проходившего мимо них грустного и задумчивого мужчину. Мытарь кивнул, приобнял Ваню и позвал его:
- Депрессия – не повод приехать в другой город, чтобы выпить. Тем более - человеку, который считает, что замечательные истории посылает писателям Бог. Хорошим писателям, потому как другие писатели сами себя считают гениальными. Кстати, они почему-то редко бывают запойными алкоголиками. Полагаю, это из-за отсутствия сомнения в своей гениальности, а также отсутствия долга перед Богом.
- Вы правы, - остановился человек, - но иногда очень хочется промыть мозги, от скопившейся грязи.
- Понимаю, - согласился мытарь. – Но предлагаю вам, Сергей Сергеевич, этим утром поменять размышления о том, в какой ресторан зайти - на настоящую историю. Тем более что вы ее уже почти знаете.
Человек не удивился, что старик знает его имя.
- Да, это странная история. Меня попросил придумать ее кинорежиссер, который снял по моей повести первый фильм. Я задумался над этим, а потом увидел старика, мытаря, который напоминает людям об их грехах.
- Батя, ты забыл часы перевернуть, - это весьма бесцеремонно, но в тоже время удивленно пробасил незаметно подошедший Митяй.
Он смутился, опустил голову, когда мытарь посмотрел на него с улыбкой.
- Я это… просто зашел узнать – не нужна ли какая помощь. Лёнчик привет передавал. Димка скоро подъедет…
- Помощь всегда кому-то нужна, - сказал мытарь. – Но чтобы оказать ее, нужно иногда отдать человеку что-то очень дорогое для тебя, иногда это время, - мытарь кивнул на песочные часы, - а иногда – жизнь. А сегодня твоя помощь, Дмитрий, понадобится. Тем более, - мытарь посмотрел в сторону стоявших поодаль Колокольцева и Бутмана, - почти все в сборе. Надо рассказать писателю вашу историю. Пойдемте, где-нибудь присядем, выпьем чайку. У писателя душа замерзла, отогреть надо.
- Только это, - испуганно перекрестился Митяй, - пусть будет это… со счастливым… - он хотел сказать «концом», но вспомнил более звучное и правильное слово, - финалом.
- Это читателю решать, - грустно улыбнулся писатель. – А хорошая она или плохая – это даже не критики, это господь Бог решает.
- Да я вообще-то книги читаю, - обиженно заметил Митяй, которому показалось, что сейчас несколько принизили его интеллектуальные способности. – Может, и твои читал...
- Дед Миш, а он сможет? – с сомнением прошептал, глядя на Сергея Сергеевича, Ваня.
- Сейчас он думает, что не сможет. Потому и шел туда, куда шел. Ты ведь верно его подметил. Не дай Бог тебе моего дара…
- Простите, я вот фотографии принес, - это сказал решившийся подойти Бутман.
Он положил их на столик. Все заворожено смотрели на черно-белые фотографии из другой жизни. Из жизни другой страны. Другого духа…
Мытарь тяжело вздохнул. Одну из них подтянул рукой ближе.
- А мы думали - такой нет…
- Я сорокоуст не заказал, - покаялся Колокольцев.
- Грех это, - вскинулся мытарь, - грех за близких и товарищей не молиться!
- Так ведь за упокой грех за живых заказывать! – возмутился в ответ Виталий.
- А я разве живой? Живой – вон там. – Он посмотрел на фотографию, где стояли, обнявшись, два курсанта. – Там уже полумертвый, - он прижал пальцем ту, где он стоял у БМП.
- Вот и начало истории, - мытарь одну руку положил на руку писателя, что присел с ним рядом на край ящика, а второй рукой мытаря Господь Бог перевернул песочные часы.
- Время пошло… - сказал он, и тут же крупными хлопьями повалил снег.
Где-то совсем недалеко ухнул взрыв, засвистели, задинькали по броне пули, бандиты выстрелили в ребенка, упал, погребая под собой жителей, взорванный террористами дом, рухнул с неба вместе с пассажирами самолет, в огромной подводной лодке задыхались, ожидая помощи, моряки, а где-то трещали-шуршали купюрами автоматы для счета денег…
Русское небо плакало. Зимой оно плачет снегом. Символом очищения. Может, поэтому в России такие снежные зимы?
* * *
Я в последний раз перевернул на своем письменном столе подаренные мытарем песочные часы. Прости читатель, я торопился. Времени у всех у нас действительно не так много…
Говорят, он сейчас в одном из монастырей, но людей пока не принимает. А если и будет принимать, вряд ли расскажет вам эту историю. Ни один монах, а тем более прошедший войну старец не расскажет вам об этом. Он расскажет вам о том, сколько у вас осталось времени на покаяние. Если, конечно, вам это нужно, и вы понимаете - зачем пришли к такому человеку.
Я же – не смею.
Я могу только рассказать вам новую историю, если позволит, точнее, попустит Господь Бог.
* * *
Да, чуть не забыл последнюю сцену. А, может, первую? Новой истории?
Небо стало заметно ниже. Серое, как асфальт. Но на асфальте лежала прелая разноцветная листва, а с неба посыпал белый снег. И те, кто в этот момент находились между небом и землей, почувствовали перелом времени и пространства.
Мытарь посмотрел в смышленые глаза Вани и шепнул:
- Считай, Ваня.
Ваня понимающе кивнул и тихо, словно боясь спугнуть плавно падающие снежинки, сказал:
- Раз, два, три…
2008
