Когда-то в «Сибирской газете» Игорь Аристов писал: «Анатолий Маковский – до скандальности малоизвестный русский сибирский поэт. Живет в Москве, Новосибирске и других городах. Писать начал в шестидесятые годы, с тех пор не озабочен опубликованием и даже простой сохранностью своих рукописей».
И все же, по мнению Евгения Иорданского, если стихи поэта достают до сердца, волнуют, создают яркие образы нашего мира, такому наследию таланта жизнь не дает раствориться в небытие и тайно или явно спасает ценное слово, сконцентрированное в такой поэзии. Вот и со стихами Анатолия Маковского произошло то же самое: три чемодана его рукописей стараниями Евгения Павловича не только сохранены, но уже более 15000! страниц переснято, и они уже «в цифре» могут храниться сколько угодно до того, как любезный читатель захочет с ними познакомиться. Предлагаемая книга как раз и служит этой цели – познакомить интересующегося поэзией читателя с творчеством необыкновенного поэта Анатолия Маковского.
ВЕЧНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ ТЕТРАЖИЗМА
(Публикуется в сокращенном варианте)
Автор: Юлия ПИВОВАРОВА
Около двух лет назад ушел в неизвестность необыкновенно яркий человек и прекрасный поэт Анатолий Владимирович Маковский. Без вести пропавших мертвыми не считают, потому что остается слабая надежда…
В литературной среде Москвы и Новосибирска, а также Костромы, Чебоксар, Барнаула и прочих городов и городочков Маковского знали и любили. Впрочем, находились и бездари из числа официальных литераторов, которые считали его сумасшедшим графоманом.
(…)
Появление Маковского в Новосибирске так или иначе отразилось (не могло не отразиться) на молодых еще поэтах: Денисенко, Шипилове, Овчинникове, Степаненко, Зыряновой, совсем еще юной Нине Садур… От Маковского исходило особое просветительское обаяние, его путаная речь завораживала, его природное благородство восхищало. Николай Шипилов позже напишет: «Этот потомок русских художников появился в Новосибирске миссионером, стал, бледнея, навеличивать нас варварами, совать под нос стихи Пригова, Шленова, Сабурова, Кузьмина, Величанского, прозу Пруста и Бульвер-Литтона, Белого и Веселого. Он смеялся мефистофельским смехом, курил, не затягиваясь, читал свои стихи, словно пел вокализы бархатистым темным баритоном, он был игроком Сальери на кларнете и снисходительно-галантным барином с женщинами и простолюдинами».
Новосибирские ученые, которые работали с Маковским, в свою очередь, считали его незаурядным математиком, инженером-программистом. У Маковского одно время была своя лаборатория.
Он имел комнату в коммуналке с множеством книг, альбомов, нот, рукописей. У него все время толкались какие-то люди, он привечал, кормил, давал ночлег, кто бы ни пришел. В конце концов какие-то блатные с Обь-ГЭСа поселяются в Толиной комнате навечно. Она меняется почему-то на Орджоникидзе (ныне Владикавказ). Но оттуда Маковского выкуривают совсем быстро. Маковский становится БОМЖЕМ.
Это был самый необычный бомж на свете. Перед ним раскрывались двери самых модных домов столицы. Его цитировали все, кому не лень. За ним бегали с магнитофонами и камерой. Но его не печатали. У него просто невозможно было выпросить стихи, а если и возможно, то Толин невообразимый почерк нельзя было прочесть. И все же друг и ученик поэта Женя Иорданский умудрился собрать уникальный архив Маковского – это и рукописи, и, что самое главное, – голос. Он удивительно здорово читал свои стихи.
БОМЖ
Я – редактор журнала БОМЖ,
Он печатается – в подворотнях.
У нас главный редактор – Бог,
Мы болтаем с ним по дорогам.
Я его – расспросил о Ницше,
Он – мне
Кое-что рассказал…
Шопенгауэр –
Он не был нищим
И – другой у него базар.
Наш Христос –
Работяга и плотник,
По складам умеет читать,
Но он водку глушит –
неплохо,
Как Манилов
могет мечтать!
Но мне ближе –
Перун-громовержец:
Он обеими – на земле.
Правда, –
любит девушек свежих,
Только Машке –
Христос милей…
А друзья мои:
Энгельс, Дюринг –
Не поймешь сразу,
Кто из них прав…
Вот такой,
Извините, я – д...рень!
Но стихи пишу – как арап.
Бомж Маковский не мог терпеть покровителей, он гордо срывался с места и летел в другой конец страны. Он подрабатывал то на хлебозаводе, то грузчиком, то сторожил издательство «Детская литература». И тут, совершенно неожиданно, в Киеве умерла Галина Маковская и оставила ему в наследство какое-то немыслимое богатство. Он оказался единственным наследником огромной квартиры в центре Киева, коллекции картин, дорогих украшений, антикварных вещей. Там не шибко обрадовались наследнику из России. Судились, рядились и где-то уже на окраине Киева Маковский получил очередную каморку. Эта каморка и стала роковой. Из-за нее его, скорее всего, и убили – мало ли сейчас таких историй. Убили из-за ид...отских квадратных метров, без которых он прекрасно обходился. По крайней мере так все и можно предположить.
Я знала Маковского, еще когда училась в школе. Но запомнилась одна встреча – шесть лет назад. Холодный зимний день. Метро Студенческая. Он идет в расстегнутом пальто, в клетчатом шарфе, который даже не закрывает шею. «Толя, – говорю, – ты хоть застегнись», а он: «Иду звонить маме, потому и жарко». Видимо, из-за долгой разлуки с матерью в детстве, отношения у них так и не сложились. А, может, просто столкнулись два своевольных характера. Толя достает какие-то треснутые очки без дужек, читает по бумажке чьи-то дурацкие стихи и восхищается литобъединением. А я говорю: «Зачем ты ходишь на эти муторные литобъединения?» И Маковский отвечает так, что не забудешь: «Желтый свет, мягкие стулья, можно попить воды…»
В альманахе «Мангазея» я читаю: «Он много и безостановочно говорит о чем угодно, включая литературу. Основывает новое направление «тетражизм», последователем непоследовательных идей которого – единственным остается и по сей день».
«Периодически в эти годы и дни происходит трансформация философских и политических взглядов Маковского – от либерально-анархических, восторженно-демократических до ортодоксально коммунистических».
Очень грустно сейчас замечать такой дружеский анализ, анализ сквозь призму снисходительной улыбки – дескать, «чудак-человек».
Лет восемь назад в Новосибирской картинной галерее холеный Дмитрий Александрович Пригов читал, то есть кричал про то, что он Катулл. А Иорданский в ответ выкрикнул из зала: «А Маковский вагоны разгружает». Я потом Пригова спросила: «Как вам Маковский?» На что он буркнул: «Вполне гениальный поэт», и очень ему было неловко. Года три назад «Мегаполис-Экспресс» писал: «На презентации к корреспонденту «М-Э» подошел бродячий поэт Маковский и предложил поделиться с корреспондентом своим проектом вечного двигателя…»
А ведь он действительно разрабатывал такой проект. И может, у него действительно все получилось. Он же математик: «Может, поэтому ему, не связанному, как другие регулярные поэты, обещанием сделать всех счастливыми, удается переводить на человеческий язык шум лесов и рек, плач дождя и крик математического уравнения, тоску осеннего поля и сухое электричество любви, может, поэтому у него есть стихи, способные успокоить сердце, утолить его печаль?»
Сейчас многие вспоминают его, вспоминают казавшиеся незначительными мелочи, разные истории, связанные с ним, вспоминают любя…
Больше материалов читайте на канале «МАШБЮРО: сибирское сообщество рок-н-ролла». Мы ВКонтакте и в TГ-канале. Присоединяйтесь!