Из воспоминаний Борецкого Ивана Николаевича.
Битва за Ленинград
После окончания командирских курсов я был направлен на Ленинградский фронт. Обстановка в июне 1942 года там была крайне плачевная. После ухода 2-й ударной армии, немцы усилили натиск. Понятие «линия фронта» исчезло. Зачастую мы не знали кто, где находится, присутствовал дружественный огонь. Меня назначили командиром роты прикрытия штаба мотострелковой дивизии. РОТА! Звучит? А то, что в роте двадцать восемь бойцов? Вооружение и боеприпасы были в достатке, в штаб дивизии свозили всё, что смогли собрать после стычек с врагом. Почти все мои бойцы были вооружены автоматами ППД, ну, кому не досталось, те винтовками. Гранат тоже хватало, но в основном они были трофейные, немецкие, и не пользовались уважением у бойцов из-за большой задержки взрыва после броска. Зато были финские М-32, вот это сила! Чугунный корпус, заряд что надо, смерть стояла рядом с тем, кто находился ближе двадцати метров от её разрыва и не укрылся.
Справка: автомат ППД (пистолет-пулемёт Дегтярёва) использовался в Советско- Финской войне 1939-1940 годов, а также в начале ВОВ. На замену ему пришёл ППШ (пистолет-пулемёт Шпагина).
Мой первый бой в качестве командира роты состоялся десятого июня. С поста наблюдения прибежал боец. Надо сказать, что выставлять посты на значительном удалении от штаба было моей идеей. Для организации обороны нужно было время и информация о противнике, а что можно было узнать, когда часовой стоит за десять метров от штаба? Так вот, запыхавшийся боец рассказал, что вдоль болота идут немецкие солдаты, несут миномёты. Судя по его словам, они шли именно к нам. Разведка была и у немцев, и без дела она не сидела. Я дал приказ получить дополнительные боеприпасы и срочно выдвинуться в сторону нашего поста охранения, взяв небольшую поправку.
Через час мы вышли к лесоповалу. Погулял тут когда-то ветерок, обрадовало то, что деревья были повалены в сторону, с которой я ожидал противника. Миномёты были для нас большой опасностью, поэтому я отрядил из роты четверых бойцов, приказав им не вступать в бой, а отыскать вражескую артиллерию и уничтожить её. Рассредоточились, стали ждать.
Недолго мы любовались лесом, на небольшую полянку вышли немцы. Они установили три миномёта и подготовили их к стрельбе с такой скоростью, что я даже позавидовал. Большая группа немецких солдат, ведомых офицером, который всё время махал руками, продолжила путь, выходя прямо на нашу позицию. Я ждал атаки Замина, именно он должен был уничтожить миномётчиков, и он с этим очень хорошо справился. Три минуты боя и всё! Фрицы поняли, что обнаружены, пошли в атаку, но нас они не видели, а мы их очень хорошо. Открыв дружный огонь из автоматов, мы заставили противника лечь на землю, дело завершили гранаты. Даже когда к противнику подошло подкрепление, мы справились и с ним. Если и ушёл десяток немцев, то это в лучшем случае. Вернувшись в штаб, мы принесли трофеи. Меня наградили орденом Красной Звезды. Получив свою первую награду, мне было стыдно смотреть бойцам в глаза, ведь не я один уничтожил немцев.
Уже четырнадцатого июня меня назначили командиром группы разведчиков. Очень был нужен «язык»! Мы вышли к дороге в надежде, что не сегодня, так завтра по ней пойдут немцы. Наши надежды оправдались, ближе к вечеру показался противник. Около взвода солдат, ощетинившись оружием, шли первыми, потом, в метрах двух от них офицер, а следом опять же в метрах двух второй взвод. Я даже слышал, как офицер что-то напевал в полголоса. «На моей земле ты свои песни петь не будешь!» - подумал я, и кивнул Захарченко на офицера, тот меня понял. Взяв с собой бойца, он скрылся в зарослях.
Это надо было видеть! Двое моих бойцов выскочили из кустов, подхватив офицера под руки, утащили его на противоположную сторону дороги, опять же в кусты. На это у них ушло несколько секунд и всё в полной тишине. Немецкие солдаты крутили головами, ища опасность, но мы не стреляли, тогда, чтобы хоть как-то сбить свою злость, стрелять начали они. Я помню улыбки своих бойцов, которые находясь в безопасном месте, слышали устрашающие крики немцев. Два дня немецкий офицер пугал командиров нашего штаба карой небесной и Фюрером, а потом рассказал всё, что знает о расположении своих войск.
После той удачной операции меня назначили командиром разведвзвода. И опять! Взвод состоял всего из восьми бойцов. А уж кого там только не было. Сейчас бы сказали полный интернационал! Я, командир, русский. Газаев – осетин. Борович – белорус. Циско – украинец. Меткий стрелок, их принято называть снайперами, Каримов – узбек. Два армянина и латыш.
Первое своё задание мой взвод получил буквально через несколько дней. Насколько мне было известно, возвращавшийся с задания наш лётчик заметил скопление немецких сил на дороге между болотами. Но командование не очень-то ему поверило, так как проходимой дороги по его информации там не было, а лётчик к тому же был тяжело ранен и с трудом посадил самолёт. Мне приказали проверить эту информацию.
Ночью мы были на месте. Может, днём тут и было движение войск противника, но сейчас – никого. Я решил дождаться утра, дальше нашего местонахождения никуда не ходить.
Первым, кого мы увидели утром, был мотоциклист. Он, объезжая лужи и ямы, уверенно ехал в своём направлении. Газаев бросил верёвку, она попала на переднее колесо, намотавшись на нём, остановила технику. Мотоциклиста и его сумку, мы доставили в штаб. Оказалось, что это был почтальон. Из писем и показаний мотоциклиста много чего стало известно. Лётчик был прав, в данный район немцы стягивали большие силы. Блокада Ленинграда была для них основной задачей.
Это было уже в конце июня. Мой взвод подняли по тревоге, заместитель начальника штаба дивизии дал приказ: «Найти лётчика, живым или мёртвым!». В штабе ждали приказа о дальнейших действиях дивизии, вполне возможно его могли доставлять тем самым самолётом. Оказалось, что ночью в небе произошёл воздушный бой. Три истребителя противника накинулись на наш У-2, конечно они его сбили, силы то были не равны. Часовой видел, как из подбитой машины выпрыгнул с парашютом лётчик, вот только, где точно он приземлился, часовой видеть не мог, помешали кроны деревьев хоть и была лунная ночь. Выручил Циско, он хорошо ориентировался на лесисто-болотной местности, видимо в его родных краях было что-то подобное. Он пообещал вывести нас к месту приземления лётчика. Тянуть с выходом было нельзя, ведь и немцы могли видеть парашют! Собрались и пошли.
Через час нашего пути, я уже начал опасаться в отношении Циско, но его лицо было уверенным, а значит, он знал куда идти. Мы ещё час продирались через кусты, тонули по пояс в болоте, но вдруг услышали голос: «Ближе подойдёте, буду стрелять!». «Свои» - крикнул я. «Как настоящая фамилия Сталина?» - спросили нас из кустов. «Джугашвили» - ответил я. Расчёт был верным, не каждый немец говорящий по-русски знал это. «А Калина как по имени отчеству?». Я назвал данные. «Подходите». Возле сосны лежал летчик, обе его ноги были в крови, из одной, ниже колена, торчала кость. Не теряя времени, мы соорудили носилки, и пошли в обратный путь. Газаев чуть задержался, подготовил сюрприз для немцев. Когда выбрались на сухое место, за нашими спинами послышался взрыв. Нашли враги дырку от бублика и растяжку Газаева.
Двенадцатого июля силами нашей дивизии пополненной ополченцами, командование решило осуществить контратаку на противника. После небольшой артподготовки мы двинулись на врага. Мой разведвзвод участвовал в ней. Приказ о запрете привлекать разведчиков к общевойсковым операциям вышел только в конце 1942 года. Мощным ударом нам удалось выбить фрицев из первой траншеи, но дальше ходу не было. Мешал дзот. Он когда был построен нашими, но достался немцам, а те успели его перестроить. Теперь данное укрепление мешало продвижению красноармейцев. Вызвался Ян Судмалис, латыш из моего взвода. Мы как могли, прикрывали его своим огнём, а он полз, скрываясь за редкими кустами. Я видел, как он бросил две противотанковые гранаты на крышу дзота, пулемётный огонь из него прекратился, но Ян к нам не вернулся. Погиб.
За первой наградой совсем скоро последовало и первое взыскание, но моей вины не было. В августе я простудился, было приказано перейти через реку и установить на другом берегу позицию немецких артиллеристов. Вода была ледяная и чёрная, родники охлаждали, а лесные ручьи красили, как угольная пыль. Позицию немцев нам установить не удалось, а я заболел. Передав, почти в бреду, командование взводом младшему сержанту Борович, я слёг. Через неделю узнал, что Борович предпринял самостоятельную попытку отыскать вражеских артиллеристов. Взвод попал в засаду. Итог: в живых остался Борович и Каримов, все остальные погибли. Боровича арестовали, дальнейшая его судьба мне не известна. Не знаю, чем руководствовался младший сержант. Может, хотел показать себя, а может, всё же хотел выполнить боевую задачу.
Ошибок в приказах командования в то время было много. Их хорошо понимал каждый, от рядового бойца до командиров младшего звена. Пример: старшему лейтенанту Петрашевич, командиру сапёрной роты, был дан приказ остановить продвижение противника по едва заметной тропинке в болоте. Мин или ещё чего такого у него не было, поэтому он приказал своим бойцам рубить сапёрными лопатами мох, делая окна в чёрной жиже и вести огонь по противнику оттуда. Тридцать восемь бойцов утонули, двадцать пять попали в плен, их командир тоже.
Девятнадцатого августа поступил приказ: «Дивизии выдвинуться в район города Чудово». Пришли, но уже было поздно, враг овладел городом, мы оказались в окружении. Эти дни я вспоминаю с большим содроганием. Люди гибли в таком количестве, что их даже считать никто не пытался. Ушла рота и не вернулась. Было в ней сорок человек, а в сводку подавали: «Не вернулась группа бойцов в количестве тринадцати человек. Фамилии неизвестны». Сколько их таких неизвестных в этих лесах, болотах?!
Из окружения нам удалось выйти благодаря контратаке наших войск, можно сказать они нас освободили от неминуемой гибели. После быстрой проверки особым отделом, меня назначили командиром стрелковой роты, или тем, что от неё осталось. Чёрт меня тогда дёрнул устроить представление! Не имея ни одного ранения, так свезло, я перемотал руку тряпкой и смочил её кровью убитого бойца. Таким и вышел к своим подчинённым. Приняли, признали, а дальше бой. Враг атаковал на всех направлениях. Здесь отбились, а он справа прёт. Отбились, вроде успокоились, а противник слева! Каримов, узбек из моего разведвзвода был всегда рядом, не знаю насколько точно он понимал мои приказы, но всегда быстро, а главное результативно их выполнял. За три дня боя он точным огнём уничтожил шесть офицеров противника. А сколько солдат? В бою возле водонапорной башни, ему удалось отбить у немцев ящик гранат. Забрался он на высоту и не спустился, пока все не раскидал. Такой «авианалёт» немцы не выдержали, отступили. Позже Каримов был награждён Красной Звездой, но это было позже.
Пошёл снег, бойцы, как маленькие дети хватали снежинки ртом, даже спор пошёл, кто больше съест. По траншее шёл командир батальона, каким-то чутьём я понял, что он ищет меня. Я, подняв руку, обозначился.
- Ракеты осветительные видел? – спросил комбат.
- Видел.
- Что думаешь?
- А думаю, что подсвечивают нас. Вот одна на метров пятьдесят взлетела, а другая на тридцать, а потом обстрел.
- И я о том же. Найди этих «светлячков». Ты, я слышал, в разведке служил, тебе и карты в руки, - закончил комбат наш разговор, который я посчитал приказом.
Ночь была темнее не придумаешь. Мы с Каримовым ползли вдоль нашей траншеи, если кто спрашивал, то кричали пароль. Возле подбитого немецкого танка я увидел движение. Нет, не так. Не увидел, я его почувствовал. Сделав знак Каримову, показал пальцем в сторону цели. Тот кивнул и отполз. Я дальше ползу. Вижу воронку, а в ней две головы в касках и тут же взлетает в небо осветительная ракета, низко так, по наклонной и в нашу сторону. «Ещё одни!» - решил я. Подполз ближе и гранату в воронку. Тихий крик и тишина. Спустился, а там два немца и два сигнальных пистолета. Детство во мне сыграло или еще чего, но я из двух пистолетов выстрелил в сторону немецких позиций. Прислушался. Три снаряда там разорвалось, потом видно поняли, что по своим стреляют. Сверху на меня навалился Каримов, в его руке был нож, оскал зубов ничего хорошего не предвещал. Вовремя он понял, что перед ним я. «Что там?» - спросил я. «Всё хорошо» - ответил он. «Я выстрелов не слышал?». «А зачем стрелять?». Действительно, зачем стрелять, если у тебя есть нож! Так мы уничтожили четыре гнезда «светлячков».
1945 год. После ранения меня назначили командиром резервной роты. Задачи её были с виду несложные. После того как основные силы Красной армии займут город, нужно проверить подвалы, чердаки, канализацию. И вот перед нами был очередной немецкий городишко. Здесь наши артиллеристы «постеснялись», а может такой у них был приказ, но разрушений было мало, почти все дома были целыми. Я шёл по улице, оглядывая окна первых этажей, Каримов справа, его цель - вторые этажи, шедшие рядом бойцы смотрели за подвалами и подворотнями. И тут мы все остановились. Было ради чего. Перед нами была витрина магазина, за разбитым стеклом стоял манекен, а на нём красное платье. Не смотря на то, что оно было покрыто пылью, это одеяние для женщины выглядело очень красиво. Каримов показал на него пальцем: «Жене». Я кивнул и чуть отвернул голову, а когда повернулся, то увидел, что боец хочет открыть дверь в магазин. Секунда и я толкнул его в плечо, но было поздно, раздался взрыв.
В госпитале наши с Каримовым койки стояли рядом. Кусок металла выбил у узбека правый глаз, а мне что-то там раздробило стопу правой ноги. Врачи пытались её спасти, но в результате ампутировали по самое колено. Нас комиссовали в один день. На железнодорожном вокзале мы обменялись крепкими мужскими рукопожатиями и адресами.
До сорок девятого года я работал кассиром в почтовом отделении. Всю мою устоявшуюся на тот момент жизнь изменило письмо Каримова. Он писал, что скоро свадьба его старшего сына, и если я не приеду, то её не будет! Преувеличивал он конечно, но его настойчивость я понял. Поехал.
На железнодорожной станции меня встречал мой боевой товарищ и человек сорок мальчишек. Обнявшись, мы оставили следы своих слёз на плечах друг друга, вспоминая нашу битву за Ленинград. А вот тут началось! У меня отобрали костыли и мальчишки подняли меня на руки. Не знаю сколько, но весь путь до дома Каримова меня несли на руках. Носильщики менялись, но с боем, никто не хотел уступать своё место в этом деле. Возле дома меня встретил сын Каримова, он, поклонившись мне, сказал: «Спасибо за отца!». Гуляли три дня, я познакомился со всей роднёй товарища, а главное с мамой невесты. Мы прожили с ней долгую и счастливую жизнь до 1979 года. В этот год её не стало. Наши дети несли меня на кладбище на руках, отказала вторая нога.
Борецкий И. Н. скончался в 1981 году после болезни.