— Нет, бабушка, не надо так говорить! — шепчет мне на ухо Настя, когда я спрашиваю у продавщицы в магазинчике возле пляжа: «Девушка, а персики-то свежие?» — Просто скажи «извините» и всё.
Я стою с корзинкой фруктов и не понимаю: что такого я сказала? Всю жизнь так к людям обращаюсь — вежливо, по-человечески. А Настя краснеет, отворачивается, будто я что-то неприличное произнесла. Ей четырнадцать, она считает себя очень взрослой, а меня, видимо, — безнадёжно отставшей от жизни.
Мы приехали в Анапу на две недели. Дочка с зятем подарили путёвку — мол, съездите с внучкой, отдохнёте, покупаетесь. «Вам полезно будет пообщаться», — сказала Людочка, моя дочь. Она работает с утра до ночи, зять тоже, а Настя всё лето сидела дома, в телефоне зависала. Вот и решили — пусть бабушка займётся.
Я обрадовалась. Давно мечтала на море съездить, да всё как-то не складывалось. А тут и повод хороший — с внучкой время провести. Настя росла на моих глазах, но последние годы мы виделись редко. Она учится, кружки всякие, друзья... А я в своём Подольске живу, огород, дача, привычные дела.
Думала, будет здорово. Будем вместе гулять, купаться, мороженое есть, разговаривать по душам. Я ей про своё детство расскажу, она мне про школу, про мальчиков может... Как в кино про добрых бабушек и внучек.
Но с первого же дня всё пошло не так.
В поезде Настя сидела, уткнувшись в телефон, в наушниках. Я пыталась с ней говорить — показывала в окно: «Смотри, какие поля!», «Вон станция какая красивая!» А она кивала через силу и снова в экран глядела. Я подумала — устала, дорога долгая, привыкнет.
Приехали в пансионат. Номер небольшой, но чистенький, с видом на море. Я от радости даже всплеснула руками: «Настенька, смотри, какая красота!» А она недовольно поморщилась: «Бабуль, ну не кричи так. Люди подумают...»
Подумают что? Что я радуюсь? Что мне хорошо? А что в этом плохого?
Но я промолчала. Решила — подростковые закидоны, пройдёт.
На следующий день пошли на пляж. Я купальник свой надела — закрытый, тёмно-синего цвета. Удобный такой для меня. А Настя на меня смотрит как на инопланетянку: «Бабушка, а у тебя нет... ну, более современного?»
— А что в нём не так? — удивляюсь я. — Приличный купальник.
— Да нет, нормальный... — бормочет она, но вижу — стыдится.
На пляже тоже началось. Я, как обычно, со всеми здороваюсь — с соседями по лежакам, с тётенькой, что мороженое продаёт, с дядечкой-спасателем. Мне всегда казалось это нормальным — быть вежливой, доброжелательной. А Настя шипит: «Бабуль, ну зачем ты со всеми разговариваешь? Мы же их не знаем!»
— А что такого? — не понимаю я. — Люди хорошие, отдыхают, как и мы. Что плохого в том, чтобы поздороваться?
Она только закатывает глаза и отворачивается.
Хуже всего было в кафе. Зашли мы пообедать, сели за столик. Официантка подходит — молоденькая, симпатичная. Я, как всегда, улыбаюсь: «Здравствуйте, дочка! Что у вас вкусненького есть? Посоветуйте что-нибудь местное, южное!»
Настя аж съёжилась. «Бабушка, — шепчет сквозь зубы, — не надо её «дочкой» называть. И вообще не надо так... разговорчиво».
— Как это — разговорчиво? — не понимаю я. — Я просто вежливо спрашиваю.
— Ты слишком... — она ищет слова, — слишком по-деревенски себя ведёшь. Люди странно смотрят.
По-деревенски? Я всю жизнь в городе живу! Работала в библиотеке, с людьми общалась, читала много, саморазвитием занималась. И вдруг — деревенская?
После обеда идём по набережной. Я восхищаюсь: какое море красивое, какие горы, какой воздух! Фотографирую всё подряд — чаек, пальмы, закат. А Настя идёт в стороне, делает вид, что мы не вместе.
— Настенька, — зову я, — иди сюда, сфотографируемся на память!
— Не надо, бабуль, — отвечает она. — Я не люблю фотографироваться.
Но я же вижу — она постоянно селфи делает! Просто не хочет со мной.
Вечером в номере решаю с ней поговорить. Сажусь рядом на кровать: «Настенька, милая, что с тобой? Ты какая-то грустная, неразговорчивая. Может, тебе здесь не нравится? Или я что-то не так делаю?»
Она долго молчит, потом говорит: «Бабуль, ты не понимаешь. Ты... ты ведёшь себя как старушка из прошлого века. Всё время всех «дочкой» да «сынок» называешь, со всеми разговариваешь, как будто мы в деревне на завалинке сидим. А я... не хочу, чтобы люди думали, что я такая же».
Такая же — это как? Простая? Открытая? Доброжелательная?
— А как надо себя вести? — спрашиваю я.
— Ну... сдержаннее. Не лезть ни с кем в разговоры. Говорить короче. И не называть всех родственниками.
Я сижу и думаю: когда это всё изменилось? Когда вежливость стала неуместной, а доброжелательность — смешной?
На следующий день я попробовала быть «современной». Зашли завтракать — я молча киваю официантке, коротко заказываю, не улыбаюсь. На пляже не здороваюсь с соседями, сижу молча. Настя вроде довольна, но мне так неудобно! Словно я предаю себя.
А потом случилось то, что всё изменило.
Мы сидели на пляже, я читала книгу, Настя что-то в телефоне делала. Вдруг слышу крики — где-то в воде кто-то зовёт на помощь. Я сразу встала, стала смотреть. Метрах в пятидесяти от берега мужчина барахтается, видно, что плохо ему.
Спасатель почему-то не реагирует — может, не слышит. А люди на пляже лежат, будто ничего не происходит. Настя тоже не отрывается от телефона.
— Настя! — говорю я. — Там человек тонет! Надо спасателя позвать!
— Бабуль, не вмешивайся, — отвечает она, не поднимая головы. — Не наше дело.
Не наше дело? Человек гибнет, а это не наше дело?
Я побежала к спасательной вышке, стала кричать, размахивать руками. Спасатель наконец заметил, бросился в воду. Вытащили мужчину — оказалось, у него свело ногу, он запаниковал.
Когда я вернулась к Насте, она смотрела на меня странно.
— Зачем ты это сделала? — спросила она.
— Как зачем? Человека спасла.
— Но ведь все видели... Ты кричала, размахивала руками. Выглядело... странно.
Выглядело странно? Спасение человека выглядело странно?
Тут ко мне подошла женщина лет сорока: «Спасибо вам большое! Это мой муж был. Если бы не вы...» Она чуть не плакала от благодарности.
А Настя отвернулась.
Вечером мы снова разговаривали. Я спросила: «Настенька, скажи честно — ты меня стыдишься?»
Она долго молчала, потом кивнула: «Немножко. Ты слишком... заметная. Все тебя запоминают. А я хочу быть как все».
— А что плохого в том, чтобы быть заметной? — спросила я.
— Все подумают, что я из какой-то... отсталой семьи. Что мы не современные.
— А что такое — быть современной? — не понимаю я.
— Ну... не выделяться. Не лезть в чужие дела. Быть стильной, крутой. Как девочки в моём классе.
Я поняла, что мы говорим на разных языках. Для меня быть хорошим человеком — это помогать другим, быть вежливой, открытой, искренней. А для неё быть хорошей — это соответствовать каким-то стандартам, не выделяться, не привлекать внимания.
На следующий день я встретила на пляже ту женщину, чьего мужа спасли. Она подошла, обняла меня: «Вы такая смелая! А внучка у вас какая красивая, повезло ей с бабушкой!»
Настя услышала и... улыбнулась. Первый раз за всю поездку улыбнулась, когда про меня говорили.
— Бабуль, — сказала она вечером, — а может, я неправа была?
— В чём, дорогая?
— Ну... насчёт того, что ты странная. Тётя Света говорила, что я счастливая, что у меня такая бабушка. Сказала, что её бабушка тоже была очень добрая, и она до сих пор её помнит.
Я обняла внучку. Она не сопротивлялась.
— Знаешь, Настенька, — сказала я, — я понимаю, что мы разные. Ты выросла в другое время, у вас другие правила. Но я не могу перестать быть собой. Я не умею быть равнодушной, когда рядом люди. Не умею проходить мимо, когда кому-то плохо.
— А я не умею быть такой открытой, — призналась она. — Мне страшно. Вдруг люди подумают что-то не то?
— А что они могут подумать плохого о доброте? — удивилась я.
Настя задумалась.
Оставшиеся дни прошли по-другому. Настя перестала меня одёргивать, когда я здоровалась с людьми. Даже сама начала отвечать на приветствия. А когда мы помогли одной маме с коляской подняться по лестнице, Настя сказала: «А ведь приятно помогать».
В последний день мы сидели на берегу, смотрели на закат. Настя вдруг спросила: «Бабуль, а ты в моём возрасте тоже всех стыдилась?»
— Стыдилась, — призналась я. — Мне казалось, что моя мама слишком простая, не такая, как мамы одноклассниц. А потом выросла и поняла — она была самая настоящая. Честная, добрая, справедливая.
— Я тебя больше не стыжусь, — тихо сказала Настя. — Наоборот. Я хочу быть похожей на тебя. Только... помоложе.
Я засмеялась: «Это получится само собой».
В поезде домой Настя уже не сидела в наушниках. Мы разговаривали, смеялись, планировали, как покажем фотографии родителям. А когда проводница принесла чай, Настя сказала ей: «Спасибо большое!» — и улыбнулась.
Я поняла: мы нашли общий язык. Не сразу, не просто, но нашли. И теперь я знаю — стыдиться нечего. Быть собой — это не стыдно. Это честно.
А поколения... они всегда были разными. Важно не потерять в этой разности главное — любовь друг к другу и желание понять.