Майская деревня дышала молодой зеленью. Яблони во дворе отцвели, осыпая последние нежно-розовые лепестки на еще прохладную землю. Воздух, густой от аромата сирени и свежевспаханной земли, казался, звенел от птичьих трелей. Вера, сидя на крыльце родительского дома, покачивала на коленях двухлетнюю племянницу Алёнку.
Девочка, утомленная дорогой и новыми впечатлениями, капризничала, уткнувшись личиком в тетин свитер. На дальнем огороде( он всегда использовался под картошку), затянутом легкой дымкой испарений, отец с Пашей пахали на старой лошади. Тишину нарушал лишь скрип колодезного журавля да отдаленный крик петуха.
Паша приехал с дочкой один – жена, с которой свекровь так и не смогла найти общий язык за три года брака, осталась в городе. Сама Вера, недавняя выпускница института, после расставания с женихом, любившим "закладывать за воротник", наслаждалась свободой и весной. Пока все было спокойно.
Тишину разорвал веселый гвалт. Мать привела подруг. Скрипнула калитка, и двор наполнился громкими голосами, смехом, запахом дешевого одеколона и еще чего-то покрепче. Алёнка вздрогнула и заплакала.
"Тише, солнышко, тише," шептала Вера, но убаюкать ребенка в этой какофонии было невозможно. Девочка хныкала, выгибалась, требовала сна, которого не давали чужие, разгоряченные голоса.
Прошло два часа. Гости, уже изрядно "подогретые", разговаривали все громче. Алёнка, измученная, наконец, задремала у Веры на руках, но сон ее был тревожным, поверхностным. И вот, наконец, скрип телеги – отец и Паша вернулись, запыленные, усталые, с пустыми мешками из-под картошки. Гости, видя хозяина, начали потихоньку расходиться.
Когда захлопнулась калитка за последней гостьей, Вера не выдержала, глядя на бледное, утомленное личико племянницы:
"Мама, ну как же так? Алёнка никак не могла уснуть из-за твоих подруг! Весь дом стоял на ушах!"
Мать, чье лицо тоже порозовело от выпитого, обернулась, глаза сверкнули:
"А что такого? Поговорить нельзя? Я имею право отдохнуть! Мы вашего ребенка не потревожили!"
"Потревожили – это мягко сказано! – Вера не смогла сдержать накопившееся раздражение. – Эти твои сборища каждый раз! Никакого уважения ни к сну ребёнка, ни к тому, что люди работали!"
"Ах, вот как?! – Голос матери зазвенел, поднимаясь в крик. Она шагнула к дочери. – Неблагодарные! Мы с отцом жизнь положили на вас! На твое обучение в городе, на все! А вы?! Никакого уважения к родителям! Это мой дом! Я здесь хозяйка и буду делать что захочу! А эта спиногрызка, – она резко махнула рукой в сторону спящей Алёнки, – не принцесса, чтобы перед ней на цыпочках ходить и нюни распускать!"
Паша, молча снимавший грязные сапоги, замер. Потом медленно выпрямился. Лицо его стало каменным, только в глазах закипела черная ярость.
"Что ты сказала?" – прозвучало тихо, но с такой силой, что мать на мгновение отпрянула. – Про мою дочь? Что она "не принцесса"?!"
"А что? Правда глаза колет? – Мать, опьяневшая от гнева и алкоголя, не отступала. – Все вы, спиногрызы, только требуете да капризничаете! Жизнь нам отравляете!"
"Хватит!" – рев Паши потряс стены. – "Ты дошла совсем?! Твое хамство переходит все границы!"
"Как ты смеешь так со мной разговаривать, выр.одок?!" – завопила мать.
"Выр.одок?! Я?! После того, как ты мою двухлетнюю дочь оскорбляешь?! Да ты..."
Началась жуткая перебранка.
Отец пытался вставить слово, призвать к порядку, но его голос тонул в громе взаимных обвинений, выплеске многолетних обид. Паша, трясясь от ярости, тыкал пальцем в сторону матери, Вера пыталась его оттеснить, плача. Мать, рыдая и крича, выкрикивала что-то про неблагодарность и свои загубленные годы.
И вдруг, среди этого ада, мать выдохнула, глядя на сына с ледяной ненавистью:
"Всё! Хватит! Не желаю я больше видеть у себя в доме вас, спиногрызов! Вон отсюда! Все вон!"
Тишина повисла на долю секунды. Паша ничего не ответил. Он резко развернулся и шагнул в комнату. Слышно было, как он сгребал в сумку памперсы, кофточки Алёнки, с шумом бросая их. Вышел обратно, лицо – маска бешенства. Не глядя ни на кого, он подошел к Вере, осторожно, но решительно взял спящую дочь из ее рук, прижал к себе и крупными шагами направился к выходу.
"Паша! Сынок! Остановись! – закричал отец, бросаясь за ним. – Мать с горяча! Не слушай!"
Но Паша уже распахнул дверь. Вера, на автомате схватив свою сумочку, бросилась следом за братом.
"Паш! Подожди!"
Железная калитка взвизгнула пронзительно, всем своим ржавым нутром, будто протестуя против этого бегства. Паша, не останавливаясь, шел к своей подержанной иномарке, стоявшей за воротами. Он уложил Алёнку в автокресло на заднем сиденье – девочка даже не проснулась. Вера запрыгнула рядом. Отец стоял на пороге, беспомощно протянув руки. Мотор рыкнул, машина рванула с места, оставляя за собой клубящийся шлейф майской пыли.
Вера обернулась. Родительский дом, утопающий в зелени и цветущей сирени, быстро уменьшался. В салоне пахло пылью, бензином и детским кремом. Алёнка мирно посапывала в кресле. Вера смотрела на затылок брата, на его сведенные от напряжения плечи. В голове всплыло детство. Паша – мамин любимчик.
Она сама – "незапланированная", "последыш". Шепотки тетки о том, что мать пыталась "избавиться", от плода, но безуспешно. Как она, маленькая, ловила каждый холодный или равнодушный взгляд, как училась не ревновать брата к проявлениям материнской ласки. Больно было. Очень. Сейчас она выросла. Острая потребность в материнской любви притупилась, зарубцевалась. Частые ссоры с матерью уже не ранили так глубоко. " Родителей не выбирают", – мысленно повторила она расхожую фразу, стараясь в нее поверить.
Но глядя на окаменевшую спину брата, Вера почувствовала, как сжимается сердце от новой боли – за него. Он-то был любим! Он верил в эту связь, в эту "опору". А теперь? Мать назвала его "спиногрызом" и выгнала. Выгнала с маленькой дочерью! Как ему теперь? Он не примет извинений, не захочет слышать о примирении – она знала его упрямый характер. И Вера чувствовала себя виноватой.
Виноватой, что не смогла предотвратить, что не нашла нужных слов, что втянулась в ссору. Как это исправить? Мирить их? Но в памяти, как предостережение, всплыл случай из детства их отца, о котором ей когда-то рассказывала тётя Женя. Мамы не было, папа на работе. Женька (13), Танька (10) и Серёжка (9) копали картошку. Девочки сортировали, брат носил в подпол. И ссыпал всё в одну кучу, похоронив их труд.
Танька, обнаружив это, набросилась на Серёжку с кулаками. Женька бросилась разнимать. И что? Обиженные младшие вдруг объединились против "миротворца" и надавали ей тумаков с обеих сторон. Сергей вырос, в последствии стал отцом Паши и Веры.
"Благими намерениями..." – горько подумала Вера, глядя на мелькающие за окном молодые березки, освещенные косыми лучами заходящего солнца. Дорога в ад действительно выстлана ими. Если она встанет между матерью и взбешенным братом, она рискует получить с обеих сторон и остаться виноватой перед всеми. Но и оставить всё как есть... Сердце ныло от бессилия и жалости.
Машина мчалась по проселочной дороге, увозя их от скандала, от родного дома, в звенящую тишину майского вечера, полную неразрешенных вопросов и тяжелой пыли разбитых отношений.
***