1. Прорыв
Хороший атеизм – научный атеизм. Не будь науки, атеизм остался бы только еще одной ветвью скептицизма, замкнутой в своей доктрине и отказывающейся всерьез объяснять человека и мир. Можно искренне и честно быть агностиком и скептиком, но вне науки эта позиция не имеет перспективы и не вызывает интереса. Истина не может быть безрадостной и тем более скучной, иначе незачем было бы ее искать.
Только наука явила такую силу и подвела под атеизм такую мощную платформу, что потеснила все прежние мировоззрения. Она-то как раз не была ни ограниченной, ни скучной. Главным ее козырем был даже не хлынувший как из рога изобилия поток знаний, а новый, еще не бывалый способ восприятия вещей. Повернув этот ключ, наука открыла невиданную прежде вещь – подлинное устройство мироздания, которое к изумлению и восторгу общества выступило из темноты на свет. Все произошло точно по словам апостола: теперь вы видите как сквозь мутное стекло, а потом увидите ясно и прямо. Люди словно прозрели, промыли себе глаза – и впервые увидели мир по-настоящему.
Само по себе это явление загадочно и необъяснимо. Непонятно, какой переворот должен был произойти в сознании людей, чтобы они начали понимать и видеть то, что не замечали раньше. Античность, давшая почти все, не создала подлинной науки: все ее методы наблюдения и обобщения фактов (из которых возникло само понятие «законов природы») были скорей логикой, чем наукой, и почти не применялись в жизни. Эллины и римляне могли дать Архимеда, Герона и Ктесибия, но их открытия в механике и физике никем не продолжались и глохли без следа. То же самое происходило в средневековой Европе, Китае и арабском халифате. Мысль кружилась в одних и тех же пределах, и никто не думал и не предполагал, что за них можно выйти. Сама эта ограниченность никем не ощущалась и поэтому была непреодолимой.
Когда Исаак Ньютон из упавшего яблока вывел закон о всемирном тяготении, произошел принципиальный сдвиг сознания и мысли. Ни Аристотель, ни Архимед не могли бы сделать такого умозаключения. Человечество стало мыслить иначе, и все последовавшие затем события были только следствием этой новизны.
2. Понятный автомат
В прошлой статье я говорил о понятии человека-автомата, появившемся в эпоху Просвещения. Это вульгарное на современный взгляд представление было ключевой идеей, вдохновившей лучшие умы и задавшей тон на следующие два столетия. Важно было не то, что человек или другой живой организм управляется какими-то внешними причинами, а то, что эти причины можно понять. Нет никаких духов, невнятной высшей силы и судьбы: мир, вопреки Гете, делится на разум без остатка.
Если человек и вся вселенная только механизмы, то можно не только изучить принципы их работы, но и подобрать к ним кое-какие ключики. Это открывало такой простор для деятельности и такие захватывающие возможности, каких магия и алхимия не знали в самых смелых мечтах. Человек впервые почувствовал себя на равных с природой, словно умелый инженер, способный двигать и управлять машиной. Для него все стало в принципе возможно, полная власть над миром была теперь только вопросом времени. Открывшийся новый дивный мир кружил голову и звал на подвиги и чудеса.
Энтузиазм этого переворота был подлинный, здоровый и благородный, он захватывал умы и души не меньше, чем призыв какого-нибудь Лютера или Франциска к новому пониманию христианской жизни. Вняв ему ученые, образовали научное сообщество – союз подвижников и энтузиастов, не имевший никакого устава кроме научного метода, но столь же ревностный и сплоченный, как любой монашеский орден.
Началась череда прозрений и догадок, преемственность опытов и теорем. Исключительные умы, гении, визионеры шли от одного открытия к другому, учась друг у друга и охватывая бесформенный мир прочной сетью законов. Засучившая рукава наука расчищала завалы старых заблуждений и нелепых предрассудков, интересно распутывая то, что неинтересно запутывали теология и мистика (выражение Мандельштама).
3. Святцы науки
Наука использовала иные инструменты, чем искусство, философия или вера, но дух ее был тот же и так же сильно зависел от масштаба личности. Все важные научные прорывы основывались не на опыте и расчете, а на озарениях и пророчествах. В основе открытий лежало внутреннее чутье, наощупь пробивавшееся к свету. Ученые сплошь и рядом оказывались атеистическими аскетами и святыми, которым по наитию с неба сходили глаголы вечных истин. За нудными расчетами и экспериментами стояла естественная красота вещей, сквозившая в уравнениях и формулах. Наука делалась не корпорациями и цехами – это был удел уникумов и одиночек, одержимых своей миссией.
Почитайте жития знаменитых ученых. Фарадей, сын кузнеца, работал подмастерьем в переплетной мастерской и научную карьеру начал, случайно попав в секретари к известному ученому, – тот неудачно поставил химический опыт и ослеп на левый глаз. Чистейший самоучка, не имевший никакого образования, Фарадей решил, что все пространство пронизано силовыми линиями, которых мы не замечаем. Эта странная идея захватила все его мысли: не зная математики, он рисовал невидимые линии от руки, изображая скрытые физические поля. Долгое время его рисунки считались забавной фантазией, пока Фарадей случайно не пронес детскую игрушку с магнитом над железной рамкой и не обнаружил, что в ней пошёл ток. Фэнтезийные поля Фарадея, вызывавшие только шутки и насмешки, оказались реальной силой, радикально изменившей представления о мире. Это как если бы какой-нибудь мистик-ясновидец нарисовал картину рая, а потом оказалось бы, что именно так он и выглядит на самом деле.
Джеймс Максвелл превратил фарадеевы линии в математические формулы и создал теорию электромагнитного поля, не используя никаких магнитов и проводов, – одним «чистым мышлением», как писал о нем Планк. В первые годы гипотеза о существовании электромагнитных волн выглядела так сомнительно, что при жизни Максвелла ее никто не принял: прошли десятилетия, прежде чем она была доказана и подтверждена.
Еще более классический пример – пастор Мендель с его горохом. Представьте себе картину: заштатный городок, монастырский двор, при нем маленький садик с цветами и грядками. По утрам молодой падре в круглой шляпе и сутане выходит в сад и прежде, чем идти на службу, любовно опыляет цветки на вьющихся стеблях гороховой делянки. Как из этой сельской идиллии могло произойти фундаментальное открытие всеобщего кода жизни? Неудивительного, что и этот непрошенный пророк получил свою порцию пинков и колючек: его опыты были полностью забыты и заново открыты только десятки лет спустя.
Генетика вообще делалась почти ни на коленке, любительски, кустарно. Гуго де Фриз собирал на картофельных полях сорняки и выращивал новые виды в собственном имении. Биолог Томас Морган – из тех самых Морганов – добывал своих дрозофил в бакалейных лавках, где они поедали гниющие фрукты, и кормил развешенными в комнате бананами. Поиски ДНК Уотсоном и Криком – это смесь комедии, наглости и авантюры, где сведения добывались чуть ли не подслушиванием у дверей.
Что касается физики, ей пришлось сделать еще хуже – перешагнуть через здравый смысл. Планк, де Бройль и Нильс Бор (говоривший, что если научная идея недостаточно безумна, от нее не будет никакого толку) поочередно выдвинули совершенно невероятные постулаты, не имевшие ничего общего с известной реальностью. Тихоня Эйнштейн годами, как усердный клерк, в уединении скромно корпел над рукописями, выводя на бумаге формулы вселенского масштаба. Гейзенберг в двадцать три года отправился отдыхать на остров и сочинил там свою матричную механику, как писатель мог бы сочинить роман. Шредингер, экстравагантный физик и жуткий бабник, не пропускавший ни одной юбки, решил провести выходные за городом с любовницей, а в итоге написал четыре гениальных уравнения и создал квантовую физику, и т.д.
История науки – парад парадоксальных личностей, сумасбродов и оригиналов, заходивших в пограничные области реальности, где физические волны интерферированы с волнами мировой гармонии. Научный материализм – это не про рацио, трезвые рассуждения и математическую логику, а про духовный порыв, интуицию и творческую силу.
4. Техническая цивилизация
В современном обществе нет серьезных противников науки. Никто больше не считает, что не надо строить машины, препарировать трупы и создавать вакцины от чумы. Наука настолько веско и наглядно доказала свою ценность, что возражать против нее все равно что возражать против человечества как такового. Невозможно всерьез представлять и предлагать другие способы развития, какой-нибудь патриархальный рай или экологичную биоцивилизацию без машин, – все это утопии и праздные мысли перед фактом огромной, сложной и живой цивилизации, созданной наукой.
Мы живем не в органической естественной среде, а в искусственном техногенном мире, созданном с помощью науки. Обратный путь к природе нам уже заказан – мы не можем к ней вернуться, как выросшей в неволе медвежонок не может вернуться в дикий лес. Никто не захочет отказываться от электрического света, круглогодичного тепла, быстрых перемещений, продвинутой медицины, полезных приборов или общения через континенты. Если материализм продал душу ради земной власти, это была честная сделка: он получил то, что хотел.
Но и это далеко не все. Наука не просто создает механизмы и адаптирует среду для нашего удобства – она определят само мышление и восприятие вещей. Научные инструменты встроены в способ познавания мира и формируют костяк личности. Люди донаучного прошлого нам уже непонятны: мы не можем выбросить из головы школьную физику и биологию, даже если забыли почти все, что там говорилось.
Все современное образование наукоцентрично и атеистично: воспитанные в его координатах, мы привыкли смотреть на мир глазами эмпирика-материалиста. Это сказывается не только в точных науках, но и во всех областях знаний, включая метафизику и теологию. Сегодня бесполезно говорить о философии, не зная квантовой физики, или обсуждать сотворение Адама без начатков антропологии. Бог разлит в нашей астрономии и химии так же, как в Священном писании и учении отцов. Уберите науку, и уберете человека: вот козырь атеизма, который трудно чем-то побить.
5. Скромное очарование науки
Помнится, в детстве я читал интересную книжку о грибах, где какой-то эрудированный мальчик просвещал своих маленьких друзей в области микологии. Больше всего мне запомнился момент, когда герой повел детей изучать грибы не в лес, а в подвал их собственного дома, – потому что там во тьме и сырости произрастала какая-то полезная плесень. Это было так же захватывающе, как если бы они обнаружили у себя в подвале семейку гномов или скрытый ход, уводивший в царство нибелунгов.
Подобные чувства я испытывал каждый раз, когда сталкивался с тайной силой научных знаний. Ее носители обладали секретными ключами, открывавшими сотни невидимых дверей. Я был в восторге, когда в «Других берегах» юный любитель бабочек ухитрялся предаваться своей страсти даже поздней осенью: бежал в дождливый сад, где на стволах дубов ночью собирался редкий вид ночниц. В «Таинственном острове» ученый получал огонь с помощью двух стеклышек от часов, заполненных водой, – этот фокус произвел на меня неизгладимое впечатление.
Наука выступала как волшебная палочка, магическая формула, озарявшая повседневную жизнь не хуже арабской сказки. В ней было детское будоражащее любопытство и подростковый дух приключений и свободы. Она очаровывала и дразнила, обещая власть над миром и соблазняя интимной близостью с природой и вещами. Законы физики и химии притягивали воображение как завязка фантастического рассказа. Вооружившись ими, как третьим глазом, можно было обнаружить управляющие миром загадочные силы и использовать их в своих целях. Владеющий ими жил как бы двойной жизнью, испытывая сладость быть одновременно скромным школьником и глубоко законспирированным принцем, которого где-то ждет нарнийский трон. Для этого даже не нужно было отправляться в дальние страны, заниматься колдовством и впадать в мистический экстаз: бездна волшебства открывалась прямо здесь, вокруг тебя – под подошвой, в воздухе, в любом уголке обычной жизни.
Научное знание было даже лучше и сильнее магии, потому что не зависело ни от каких темных и сомнительных причин, а наоборот, выводило их из тьмы на свет, на всеобщее обозрение. Оно было открыто и доступно для всех: каждый мог приобщится к неисчерпаемому источнику, бьющему прямо из первичного вещества вселенной. Авторитет науки был чист, прочен и надежен: он держался не на двусмысленных и колеблющихся чувствах и догадках, не на абстрактных концепциях, благих пожеланиях и рассуждениях об истине, а на фактах насущной жизни, которые нельзя ни оспорить, ни отменить.
6. Наука как продолжение веры
Я уже говорил, что причины появления научного мышления неясны. Но трудно не заметить, что наука появилась только там, где уже существовало христианство. Вряд ли это просто случайное совпадение. Наука парадоксальным образом продолжила дело христианства, только путем разума, а не веры.
Научное мышление не противоречит христианскому: оно идет параллельно с ним и по мере того, как христианство все больше хромает и слабеет, вырывается вперед. Наука вполне могла бы развиваться и в лоне Церкви, будь Церковь менее зашоренной и закостеневшей, более свободной и терпимой. Не наука выбросила за борт христианство – это христианство не смогло принять в себя науку.
В Европе наука долго была в невыгодном положении, гонимая христианством и зажатая в тисках католической доктрины. Но вопреки всему, не имея власти и опираясь исключительно на свои достижения, она повсеместно добилась признания и триумфа. Уже одно это обстоятельство безусловно говорит в ее пользу. Наука доказала свою правоту так же, как в свое время само христианство, – обезоруживающей силой истины.
Больше того, наука победила в честной конкуренции с религией, побив соперника на его же поле. Подбирая ключи к миру, она парадоксально подтверждала то, что говорила вера: его чудесную, сказочную суть. Она отобрала у христианства права на сказку и чудо, воплотив их в явь.
Наука прямо следовала тому назначению человека, о котором церковь только толковала. То, что христиане постулируют на словах, ученые реализуют на деле: проецируют реальность на матрицу сознания, делают ее видимой, осмысленной и постижимой. Они превращают потенциальное бытие в актуальное, переводя мир на ясный язык разума. Именно к этой миссии была призвана личность в христианстве, но теперь ее выполняет не вера, а наука.
Наука уходит глубже в недра существования, зарывается в самые корни мироустройства. Она исходит не из отвлеченных рассуждений, как философия, и не из субъективной потребности, как религия, а из самой ткани мира. Это делает ее настолько основательной, насущной и непреложной, насколько непреложна сама жизнь.
Наука никогда не была просто набором знаний: она несла духовный смысл и меняла отношения человека с миром. Еще Бердяев говорил, что машинизация освобождает дух от плоти. Современная виртуализация реальности делает это намного более резко и наглядно. Дойдя до основ, наука поставила вопрос о физической реальности реального, который был непонятен и немыслим еще сотню лет назад. Сегодня этот мировоззренческий кульбит так поворачивает угол зрения и создает такие проблемы и ситуации, которые чреваты фундаментальными переменами уже внутри нашего сознания.
Духовное и эмпиричное познание мира не исключают друг друга – это одна и та же динамическая функция. Между наукой и религией, как между двумя телами в физике, существуют постоянные силы отталкивания и притяжения. Можно легко представить себе христианскую секту, где вера опирается на науку и объявляет спасение человека через разум. В конце концов, даже бессмертие, даже всеобщее воскрешение научно достижимо: вспомним гениальную идею Николая Федорова, скрестившего науку с христианством.
Вопреки заученным шаблонам и традициям чутье подсказывает, что наука каким-то еще не известным, но ощутимым образом делает новые шаги в деле христианского спасения. Ее близость к истокам жизни создает физико-духовный симбиоз, которые никто не предугадывал и не предполагал. Возможно, именно это невероятное слияние определит наше будущее, если таковое у нас еще есть.
7. Честность
Наука сменила веру в том числе и потому, что христианство утонуло во лжи – так же, как все остальные ценности и идеалы. Произошел естественный, почти биологический процесс сродни коррозии и гнили, по которому любая истина обрастает ложью.
Хотим мы или нет, сознательный и бессознательный обман является неизбежной константой жизни. Явное или скрытое вранье примешано ко всему, что мы делаем и знаем: общению, искусству, политике, любви. Ложь очевидна и повсеместна, она сидит во всех щелях, шибает в нос, от нее некуда деться. Кажется, что все общество, весь мир держится на лжи. Каждая идея, каждая вера, каждая мысль и чувство уже перевраны тысячу раз. Куда ни повернись, обязательно получишь огромную дозу фальши.
Есть только два вида существ, которые не умеют лгать: животные и маленькие дети. За это мы их безмерно ценим и отдыхаем на них душой, но их трудно взять за образец: они слишком слепы и наивны, в них нет интеллектуальной силы, горькой мудрости знания, без которых мир останется непознаваем, а значит, и непреобразуем. Поневоле начинаешь думать, что лживость является неизбежной платой за способность мыслить, так же как зло – за свободу воли.
И тут приходит наука. Кристально чистая, логически неумолимая, аскетически приверженная фактам, онтологически голая и простая как двоичный код. Есть два значения: правда или нет. Лжи тут негде проскочить, не за что ухватиться, не во что задрапироваться. Живой опыт невозможно обмануть, отменить или замолчать: он упрямо торчит у всех под носом, его всегда можно воспроизвести, проверить, даже предсказать.
Застрахованность от лжи – огромное преимущество науки. Научную теорию нельзя оболгать, исказить и извратить без того, чтобы она перестала быть научной. Не бывает ложной науки, как не бывает ложных фактов: утратив правдивость, они просто перестают работать. Как только наука начинает фальшивить или морочить голову, вся ее сила исчезает, как у сказочного амулета, который взял в руки плохой герой. Мракобесы и обскурантисты вроде Лысенко ради или поздно выбрасываются за борт, завиральные теории идут в утиль: в конченом счете торжествует истина.
Всем, кому давно осточертело тотальное вранье, очень полезно подышать научным атеизмом. Истосковавшаяся по правдивости душа может здесь спокойно отдохнуть. Наука не поддается манипуляциям, толкованиям или подгонке под чьи-то интересы, не позволяет обманывать себя, не вильнет в сторону ради идеологических, общественных или нравственных соображений. Она не будет никого умасливать, внушать ложные надежды, замазывать неудобные вещи из корысти или благих побуждений. На нее можно положиться.
8. Последнее слово за наукой
Сегодня, когда христианство изолгалось так, что на нем негде ставить пробу, когда обанкротились и показали свое нутро все политические системы, включая демократию, когда обесценились гуманизм и культура, не уважается интеллект, отсутствуют идеалы и принципы, наука – единственно надежная, чистая и незапятнанная вещь, оставшаяся в мире.
Я бы добавил – к сожалению, поскольку это делает мир перекошенным и однобоким. На одной эмпирической ноге он стоит не слишком устойчиво и выглядит кривым и усеченным. Но проблема в том, что человечество больше не успевает за наукой. Все ее последние открытия до сих пор не были религиозно или философски осмысленны. Она далеко опередила религию с философией и сегодня ближе, чем они, стоит к разгадке тайны бытия. В своем крестовом походе за последней истиной наука живее, новее, сущностней и осязаемей, чем все гуманитарные способы постижения мира.
Сама наука быстро меняется. Всего сто лет назад появилась квантовая теория, принципиально изменившая представления об устройстве мира. Никто не ожидал, что материальная основа окажется такой странной и запутанной, даже с точки зрения самих ученых. Физический облик мира все больше расплывается, становится все более непредсказуемым и неопределенным. Тот же Нильс Бор однажды заметил, что реальность состоит из вещей, которые сами по себе нельзя назвать реальными. А Эйнштейн горько съязвил, что чем больших успехов добивается квантовая теория, тем глупее она выглядит; я бы сказал – и тем ненаучнее.
В фундаментальной физике царят смущение и растерянность, которую иногда стараются не замечать, деликатно заметая проблемы под ковер. Квантовый мир никак не удается склеить с видимым, расходящиеся швы пытаются скрепить неизвестными гипотетическими силами. Каждый год плодятся новые «теории всего», в которых зияют огромные дыры, с грехом пополам затыкаемые чистой математикой.
Однако даже в своих неудачах наука служит истине. Когда она терпит поражения, ее положение не безнадежно, потому что она имеет дело не с интерпретацией бытия, а с самим бытием. Она растет из самого дна, из сырой почвы существования и поэтому всегда близка к пульсу истины, какой бы сложной и невероятной та ни была.
Наука все еще жива, может быть, более чем когда-нибудь жива теперь, когда она приблизилась к пределам понимания вещей. Она сохранила огромный экзистенциальный заряд, который уже выдохся в чем бы то ни было за ее пределами. Ничего в культуре больше не растет и развивается, кроме науки: если закончится и наука, то погаснет все.
Наука дает надежду. Долгое время она была символом унылого детерминизма, но теперь в конце вырытого ею длинного туннеля начинает брезжить что-то похожее на свободу. На первый план выходит то, что в ученых кругах называют отвлеченным словом «наблюдатель» – мыслящее существо, которое превращает потенциальную возможность бытия в актуальную реальность. Это понятие стараются всячески де-персонализировать в угоду эмпирическому доктринизму, но за любой его интерпретацией все равно упорно торчат человеческие уши. Наблюдатель – это не еще одна физическая переменная в формуле, а конкретная личность: он вносит в мир не электрический, а духовный заряд, который следует принять во внимание и учесть в расчетах.
Намеки на перемены носятся в воздухе. Возможно – допустим такой фантастический выверт, – они говорят о том, что кризис, который переживает наука, может спасти новый импульс, пришедший из заброшенных каменоломен прошлого. Наука так далеко ушла от фундаментальных основ духовной жизни, что перестала их чувствовать и понимать, перестала видеть их правду и ценность, окаменев в удушающей самоизоляции. Возобновление сотрудничества с гуманитарной сферой пойдет ей на пользу, поставив нерешаемые чистой наукой вопросы под новым углом и дав возможность их неожиданного решения. Науке нужна новая интуитивная, человечная, сумасшедшая прививка, которая поможет ей оживить свои силы и совершить прыжок в неизвестность – то есть как раз то, что доставило ей успех и славу в последние триста лет.
9. Итоги: плюс и минус
Правда науки в том, что она честно и упрямо следует истине и старается разгадать всю головоломную машинерию материального мира. Честь ей и хвала за это.
Неправда науки в том, что она, нарушая собственные принципы, пытается интерполировать свои методы туда, где они заведомо не работают, – в область внутреннего мира человека. Это происходит от неуважения, непонимания и нечувствования духовного измерения бытия, фактического его непризнания.
К науке как таковой нет никаких претензий. Она заточена под постижение объективного мира и делает это превосходно, здесь не к чему придраться. Проблемы начинаются там, где она пытается распространить свои методы на духовную реальность, видя в ней исключительно продолжение реальности материальной. Переходя эту грань, наука сразу глупеет и становится нелепой, грубой, самодовольно-ограниченной, мгновенно превращая все свои достоинства в недостатки. Она выглядит даже еще глупей религии, когда та пыталась объяснить чуть ли не все физические явления прямым вмешательством Бога.
Науке не хватает как раз тех духовных ценностей, которыми она пренебрегает: ей нужно побольше смирения и совести. Наука слишком зарвалась, и большую услугу ей окажет тот, кто поставит ее на место.
Совсем коротко: наука необходима, но недостаточна. Если она скромно признает этот факт, то станет абсолютно безупречной.