Аркадий Вересаев, сорокадвухлетний владелец сети небольших кофеен, считал себя знатоком женщин. После развода с Яной, своей ровесницей, успешным юристом с железным характером и собственным мнением по любому поводу, он дал себе зарок: больше никаких «сильных и независимых».
«Мне нужна глина, – делился он с единственным другом, таким же разведенным Стасом, – мягкая, податливая, из которой я сам вылеплю свой идеал. И главное – чистый лист. Чтобы никаких бывших, никаких сравнений не в мою пользу».
Таким «чистым листом» и «глиной» стала для него Лера. Девятнадцатилетняя студентка-первокурсница филфака, с огромными наивными глазами и русой косой до пояса, она смотрела на Аркадия как на божество. Он был старше, опытнее, успешнее. Он водил ее по ресторанам, о которых она читала в глянцевых журналах, дарил цветы охапками и рассказывал о далеких странах так, будто только вчера оттуда вернулся. Лера, выросшая в скромной семье в маленьком городке, млела. Аркадий казался ей принцем. А то, что он искал именно «девственницу», как он ей полушепотом признался на третьем свидании, ничуть ее не смутило, а даже польстило – значит, он серьезно настроен.
Первые годы их совместной жизни были для Аркадия воплощением мечты. Лера буквально заглядывала ему в рот. Он учил ее, как правильно есть устриц, какое вино сочетается с каким сыром, какую музыку слушать и какие книги читать. Он выбирал ей одежду, подстриг ее «провинциальную» косу, превратив в стильное каре, и даже настоял на смене парфюма.
«Ты пахнешь, как моя бывшая секретарша, дорогая. А ты должна пахнуть успехом и мной», – заявил он безапелляционно. Лера, краснея, соглашалась. Она была его Пигмалионом, его Галатеей. Она отказалась от шумных студенческих вечеринок, свела общение с подругами к минимуму – Аркадию они казались «пустышками». Ее мир сузился до него и той жизни, которую он для нее строил.
Иногда, правда, его «наглость», как она сама про себя это называла, переходила границы. Например, когда он мог при гостях отпустить едкое замечание по поводу ее «недостаточно глубоких» познаний в современной живописи или громко раскритиковать приготовленный ею ужин, который «даже его собака есть бы не стала, если бы она у него была». Лера глотала обиду, списывая все на его «сложный характер гения» и усталость. Ведь он так много для нее делал!
Прошло пять лет. Лере исполнилось двадцать четыре. Она окончила университет с красным дипломом и, к некоторому удивлению Аркадия, который видел ее будущее исключительно в роли хранительницы их шикарного домашнего очага, нашла работу – младшим редактором в небольшом издательстве. Работа ей нравилась. Она открывала для нее новый мир, новых людей, новые мнения. И впервые за долгое время Лера начала чувствовать, что ей чего-то не хватает.
Это было не желание флирта или измен – мысль об этом вызывала у нее внутренний протест, она была воспитана в строгих правилах и искренне ценила верность. Ей не хватало… себя. Той Леры, которая когда-то любила смешные комедии, а не только артхаус, который обожал Аркадий. Той, что с удовольствием ела бы пиццу на диване, а не только фуа-гра в мишленовских ресторанах. Той, что хотела бы поехать с палатками на природу, а не только на Мальдивы, «потому что это престижно».
Она начала осторожно прощупывать почву.
«Аркаш, а давай в выходные съездим в Суздаль? Я читала, там так красиво осенью», – предложила она однажды.
Аркадий, не отрываясь от финансового отчета на ноутбуке, фыркнул:
«Суздаль? Что мы там забыли, в этой дыре? Пыль веков глотать? Нет уж, уволь. Лучше я билеты в Милан посмотрю на шоппинг».
Его наглость больше не казалась ей «сложным характером». Она стала вызывать раздражение. Он по-прежнему считал ее своей собственностью, своим творением. Когда она купила себе ярко-желтое платье, он скривился:
«Лера, это вульгарно. Ты же знаешь, я люблю на тебе пастельные тона. Или классический черный. Переоденься, не позорь меня».
Раньше она бы послушно пошла менять наряд. Теперь же она упрямо ответила:
«А мне нравится. И я пойду в нем». Скандал был грандиозный. Аркадий кричал, что она неблагодарная, что он «вытащил ее из грязи в князи», а она смеет ему перечить. Что он вложил в нее столько сил, а она превращается в «такую же стерву, как его бывшая».
Эти скандалы становились все чаще. Лера вдруг поняла, что все эти пять лет она жила не своей жизнью, а жизнью Аркадия. Его вкусы, его желания, его амбиции. Она была лишь отражением, красивым приложением. А где же была она сама? Что нравилось ей? Она с удивлением обнаружила, что не знает ответов на эти вопросы. И это пугало.
Аркадий тоже чувствовал, что его «идеальная женщина» ускользает. Его «глина» начала твердеть и приобретать собственные, не запланированные им формы. Он не знал, что делать. Иногда ему хотелось все бросить, найти новую «чистую девятнадцатилетку». Иногда он впадал в ярость и пытался «поставить ее на место» очередным скандалом, унижая и напоминая, «кем она была и кем стала благодаря ему».
А иногда, в редкие минуты просветления или страха остаться одному, он неуклюже пытался быть нежным, предлагал ей выйти за него замуж.
«Ну что тебе еще надо, Лер? – говорил он растерянно. – У тебя все есть. Квартира, машина, шмотки, рестораны. Я женюсь на тебе, детей родим. Чего тебе не хватает?»
Он искренне не понимал. Он ведь все сделал «правильно»: нашел молодую, неопытную, «чистую». Он был уверен, что это гарантия семейного счастья, что такая женщина будет вечно благодарна и покорна. Он вложил в нее столько денег и усилий, «вылепил» ее по своему образу и подобию. Он считал это своей заслугой, своим капиталом. Его жадность была не только до денег, которые он зарабатывал и тратил на «содержание» Леры как дорогой игрушки. Его алчность распространялась и на ее душу, ее личность, которую он хотел безраздельно присвоить.
Лера слушала его предложения о браке и молчала. Она понимала, что это не решение проблемы, а лишь попытка запереть ее в золотую клетку еще надежнее. Она смотрела на Аркадия и видела не принца, а уставшего, стареющего мужчину, который панически боится потерять контроль. Его наглость, его самоуверенность оказались лишь маской, прикрывающей глубокую неуверенность и страх. Его глупость заключалась в том, что он думал, будто можно купить или создать любовь и преданность, как предмет роскоши.
Однажды вечером, после очередного скандала, когда Аркадий в сердцах швырнул на пол вазу (которую сам же ей подарил, назвав «верхом безвкусицы, но ты пока другого не поймешь»), Лера спокойно сказала:
«Знаешь, Аркадий, я ухожу».
Он замер, потом рассмеялся нервным, злым смехом.
«Куда ты уйдешь? К маме, в свой Зажопинск? Да кому ты нужна, кроме меня? Я тебя создал!»
«Вот именно, – тихо ответила Лера, глядя ему прямо в глаза, и в ее взгляде больше не было ни страха, ни обожания, только холодная усталость и какая-то новая, незнакомая Аркадию решимость. – Ты меня создал. А теперь я хочу создать себя сама. Оказывается, девушки предпочитают опираться на опыт и реальность, а не на чужие надежды и иллюзии. Во всех смыслах».
Она собрала небольшую сумку – только самое необходимое, оставив в квартире все его «подарки», всю ту жизнь, которую он для нее выстроил. Аркадий стоял посреди гостиной, заваленной осколками его представлений об идеальных отношениях, и смотрел ей вслед. Он все еще не мог поверить, что его «глиняные крылья», которые он так тщательно лепил, вдруг ожили и решили улететь самостоятельно. Его алчность и глупость обернулись для него полным крахом его тщательно выстроенного мирка. Он остался один, со своими деньгами, своими кофейнями и горьким осознанием, что живого человека нельзя присвоить и переделать под себя, как бы этого ни хотелось.