Я с детства играю на фортепиано. Этот инструмент — моя страсть, моя отдушина. Он стоит в зале нашей квартиры, и я с гордостью могу сказать, что у меня абсолютный слух. Даже находясь в другой комнате, я безошибочно определю гамму, тональность или аккорд, если услышу звук клавиш. Никогда не думала, что эта способность однажды станет причиной моего страха.
Всё началось одной ничем не примечательной ночью. День был обычным: я занималась делами, немного поиграла на фортепиано, поужинала с мамой и легла спать. Но сон не шёл. Я ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но что-то мешало расслабиться — словно лёгкое предчувствие, которое я тогда не могла объяснить. Когда я наконец задремала, мне приснился странный сон. Перед глазами стояло только одно: моё фортепиано. Оно было в центре зала, освещённое тусклым светом луны, льющимся через окно. Клавиши будто манили меня, но я не могла пошевелиться. Этот образ был настолько ярким, что я резко проснулась, вся в холодном поту.
Я лежала в темноте, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Прошло минут пятнадцать, и вдруг я услышала звук. Тяжёлый, протяжный аккорд, раздавшийся из зала. Я мгновенно узнала его — ля минор. За ним последовал ещё один аккорд, и что-то в этом звучании показалось мне пугающе знакомым. Я застыла, прислушиваясь. Тишина. А потом ещё один звук, словно кто-то осторожно, но уверенно нажимал на клавиши. Это была мелодия, которую я знала наизусть — старая сонатина, которую я играла на конкурсе много лет назад.
Сон как рукой сняло. Я вскочила с кровати, босая, в одной пижаме, и бросилась в зал. Сердце колотилось так, будто готово было выпрыгнуть из груди. Щёлкнула выключателем — яркий свет залил комнату. Фортепиано стояло на месте, крышка закрыта, как я её оставила. Но что-то было не так. Моя папка с нотами, которая всегда аккуратно лежала на пюпитре, выглядела растрёпанной. Листы торчали в разные стороны, будто кто-то небрежно рылся в них. Я точно помнила, что вечером всё было в порядке.
В нашей семье на фортепиано играю только я. Мама, хоть и любит слушать мою игру, никогда не прикасается к инструменту. В ту ночь в квартире были только мы вдвоём, и её комната находилась ещё дальше от зала, чем моя. Я постояла в оцепенении, пытаясь уловить хоть какой-то намёк на движение или звук. Ничего. Только тишина, от которой мурашки побежали по коже. Напуганная, я вернулась в свою комнату, решив, что, возможно, мне просто показалось.
Но не успела я переступить порог, как из зала снова донеслись аккорды — третий и четвёртый из той же сонатины. Я замерла. Мелодия звучала отчётливо, словно кто-то играл прямо сейчас, но в ней было что-то неправильное, холодное, почти механическое. Я собрала остатки храбрости и, стараясь не думать о худшем, снова пошла в зал. Включила свет — и чуть не закричала. Ноты, которые ещё недавно были просто растрёпаны, теперь лежали разбросанными по полу, будто кто-то в ярости смахнул их с пюпитра. Я бросилась собирать листы, надеясь найти хоть какое-то объяснение. Но пяти страниц сонатины, той самой, что звучала ночью, не было. Я точно знала, что они были в папке — я видела их накануне.
Страх сковал меня. Я пыталась не паниковать, чтобы не разбудить маму, но руки дрожали, а в голове крутилась только одна мысль: что-то не так с этим домом. В итоге я не выдержала, пошла на кухню и, чтобы хоть как-то успокоиться, выпила две таблетки снотворного. Сон пришёл тяжёлый, без сновидений.
Утром я проснулась раньше мамы. События ночи казались каким-то далёким кошмаром. Я сидела на кухне, пила кофе, стараясь убедить себя, что всё это было игрой воображения. Мама вышла из своей комнаты, потягиваясь, и вдруг посмотрела на меня с лёгким раздражением. «Тебе что, ночью делать нечего?» — спросила она. Я не поняла, о чём она. «В час ночи сидеть на пианино играть? Я полночи не могла заснуть из-за твоей музыки!»
Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица. «Мам, я не играла», — тихо сказала я, но она только махнула рукой, думая, что я шучу. Не говоря больше ни слова, я пошла в зал и медленно подняла крышку фортепиано. Клавиши, всегда чистые и ухоженные, были покрыты грязью. Не просто пылью — это была чёрная, липкая субстанция, похожая на землю или мокрый песок. Я провела пальцем по клавише, и грязь оставила след на коже, отдавая странным металлическим запахом. Я тут же захлопнула крышку, словно боясь, что инструмент оживёт.
С того дня я стараюсь не играть по ночам. Но иногда, когда в доме тихо, я слышу лёгкий скрип педали или едва уловимый звон струны. Фортепиано стоит в зале, как и прежде, но теперь я смотрю на него с опаской. Что-то в нём изменилось. Или, может, что-то пробудилось. Я до сих пор не нашла те пять страниц сонатины. И каждый раз, проходя мимо инструмента, я невольно задерживаю дыхание, ожидая нового аккорда.