Уж не знаю как вам, а мне в детстве, когда заставляли играть крейслеровские «Муки любви», было не до удовольствия. Тема какая-то угловатая, сплошные секвенции, и тянется, и тянется, и тянется.
Рановато было для «Радости любви», видимо потому, что много двойных нот, а «Прекрасный розмарин», увы, требовал стаккато, которого у меня никогда не было, то есть совсем, по-настоящему, никогда, а не как в этих ваших книжках, с клапанами на черных суперах,
(Вспоминается негодующий Шимкевич:
«Явлением вкусового падения нужно считать введение суперобложек. Ничего не может быть нелепее этого явления. Книга в свет может выходить только в двух состояниях: беззащитном и защищенном. Первое – без переплета, второе – в переплете. Выход книги без переплета нужно считать некультурным; в особенности, когда обложке уделяется художественное внимание. Сохранение обложки под переплетом было большим завоеванием в истории книги. Благодаря ему хоть часть вышедших беззащитных книг сохраняла свой первоначальный вид.
И вот вводят суперобложку, которая является все той же обложкой, но потерявшей последний смысл: хрупкая и жалкая по сравнению с переплетом, она задается целью предохранить то, что должно охранять ее самое! Она пачкается, треплется и, что всего курьезнее, при своей художественной ценности прячется в собрание суперобложек»)
в этих книжках о великих "Додиках-пирожки бывают вкусными и очень даже", бессовестно ахалось про ой, нету у меня пальтишка и лежачих стаккатов, но стоило перевести взгляд со страницы в экран, как плакающий мальчонка, потрясывая розовыми щечками, шарашил без примеси какого бы то ни было неудобства и стеснения не бывшим ни разу штрихом.
Вообще, в детстве, я всегда детально продумывал, иногда и выдумывал, сюжеты и истории для исполняемого материала, в частности, этому занятию были посвящены походы в областную библиотеку со сдвинутыми каталожными стеллажами и зашарканными вертушками. Но что за муки у любви? И как достигнуть удовольствия, играя какую-то муру с глупым названием?
Не то, чтобы я совсем не мучился от влюбленностей, девчонка на тот момент у меня была видная, пару раз удалость-таки в щечку чмокнуть, да за ручку подержать, гуляя по району, когда же наши уроки по специальности не совпадали, и мне бывало тоскливо подолгу не видеть ее в классе, но чтобы вот этим объяснить вальс, к тому же такой примитивный своими угловатыми секвенциями, это прошу меня уволить!
Купили мне диск с записями самого Фрица. Начал копировать глиссандо. Надо ж было чем-то заполнить пустоту внутри. Движение пальца с ноты на нижней струне, с подхватом и продолжением подъезда другим пальцем на верхней. Получается будто тирольское пение между позицией и фальцетом. О сахарном звуке, пробивавшемся даже из-под скворчащей яичницы супрафоновского винила, - молчу. Тут не срисовать, хоть умри! В общем не сложилось у меня по детству с любовными муками старика Крейслера.
И вот по прошествию лет, копался я по сусекам одного букинистического. Попадает в руки "Книга россказней" Германа Гессе издательства "Текст".
Любите ли вы Гессе?
Поскольку мы с вами, надеюсь на это, давно уже взрослые и мальчишки и девчонки, не станем же мы цапаться за лучшего игрока в бисер, жалеть передового селекционера араукарий, или осуждать того, кто до сих пор разминает свою пипиську на йогическом коврике по причине юношеской увлеченности Сидхартхой?
Кстати, к слову, любителям просветленного и златоустого Германа, всем тем из них, кто достиг преклонного возраста, то есть нам с вами, надобно порекомендовать вышедшую недавно переписку писателя с Карлом Кереньи.
Про россказни завел, а потянуло в сторону.
Значит, сборник. Есть там рассказец с названием «Chagrin d’Amour», шагрень дамур,
(Не путать с толстым Оноре, у которого непреходящая мигрень от шагрени).
История типичная. Турнир. Перечисление рыцарей по Вольфраму Эшенбаху (тут я со вздохом Дон Кихота смотрю на целую полку собранных некогда и до сих пор не читанных рыцарских романов, покрывшихся собственной кожей из многолетней пыли). Награда победителю - рука, сердце и в придачу весь суповой набор наипрекраснейшей наиневиннейшей королевы Херцелоиды. Все пьют, шатаются, копьями машут, да рожи друг другу начищают, вдруг откуда ни возьмись - бедный юнец со взором горящим, простым как портовый кнехт именем Марсель, и старой клячей по кличке Мелисса, ее, кстати, больше всего жалко, вьюнош этот - поэт и лютье, бездельник в общем. Ему бы песенки-то и петь, а он возьми, да брось вызов людям служивым. Втюрился в смазливую бабищу и смерти ищет. Мужики сперва по-братски его отговаривают - ни в какую, ну и пришлось пару раз в грязь затоптать, не сильно, так, чтоб не путал перст с афедроном, но тот землей отплевывается, отлеживается и опять за старое. Ну не запарывать же упрямого юнца. По счастью, как водится на каждую Херцелоиду найдется свой Гашмурет, прибыл альфач на турнир, в тексте ремарка: "на мясника похож", тут у тетки по усам и потекло, а он по заведенному обычаю всех мужиков раскидал, да королевишну назначил на малое время старшей женой. Тут смена декораций, пир горой, да перебитый малец с бланшем в пол лица, приполз на хахаля зазнобы не затекшей зенкой зыркнуть. А ему в руки инструмент доброхоты втыкают, и давай раскручивать на куплеты, спой, мол, птичка райская, ну он и завел по-провансальски, с жирком
«Plaisir d’amour ne dure qu’un moment,
Chagrin d’amour dure toute la vie»
что по-нашему примерно значит: кайфа от любви на миг, а лома на всю жизнь.
Мораль - все померли, а песенка спета, вечером в куплете, утром в газете. Напел юнец, наследил в веках, дискурсом по гипертексту.
И вот, прочитал я басню, а сам думаю, где ж ты немецкая сволочь был, когда я мучался с квадратными венскими лендлерами? А потом давай искать, откуда дровишки. В комментариях - переработка древней легенды. Тут я ломанулся по текстам, извлек из плотных рядов стеллажей и Лорриса с де Мёном, и протер «Гептамерон» Маргариты Наваррской, она вроде как подпустила где-то "ушедшей лямур", которая "пердю", с тоской покрутил в руках недавно купленный томик Дени де Ружмона про любовь в западном мире. А потом вспомнил, что Наталья Долгорукая, в своем капитальном и изумительно изложенном труде о творчестве Марии Французской, убедительно доказала, что жойе означает нечто посочнее, чем вздыхаю ваши прелести.
Это как платоническая любовь в греческих гимназиях, ага (привет, Сеннет, и спасибо за «Плоть и камень»!).
«Радость (joie) для трубадура – это и любовная страсть, и сладостное ощущение, рождающееся от взгляда или поцелуя дамы, радость – это то синоним самой любви, то синоним дамы, то синоним эротического наслаждения»
Да-да, жонглеры не только вздыхали, но и дело делали, кстати, вполне успешно и обстоятельно!
В общем, обложившись макулатурой, захожу в сеть и бью наотмашь, подай-ка мне шагрень д'амур. А там вот что. Шагреня нетути, получай плезир. Значит. Песня Plaisir d'Amour, то бишь "Радость любви", писана аж в 1858 году Жаном-Полем Эжидом Мартини на слова товарища Жана-Пьера Клари де Флориана. Жаном-Полем для Жан-Пьера. Долгая история, Берлиоз оркестровал, какие только звезды не спели. А если навскидку: ну-ка, вспомните сладенького Элвиса:
«бат ай кэнт хэлп фалинг ин лаф уиз й-у-у-у»
Вот она это и есть. Песня.
А теперь накладываем на крейслеровские любовные радости. Как хочите, а по мне, так одно и есть.
Рекомендую версию Джоан Баэз 66-го года с игрой в отражения. Как бы не чихвостила ее Джоан Дидион в книжке одного нынче запрещенного издательства, Баэз красотка!
Ладно, предположим радость в до мажоре, значит муки логично разместить в параллельном ля миноре, те же квинтовые ходы, что и в «Радости», трижды проведенные секвенции, будто намек на «третий лишний». По сути, два вальса крепко связаны мотивным родством и один без другого (особенно второй без первого) - полный швах. Любовь проходит, но мука остается. Какая ж мука без пережитой радости (известно какой)?
Так, а розмарин? Причем тут розмарин? До кучи?
Да, я помню, что в книжонке Израиля Ямпольского писано! По свидетельству Додика-пирожки бывают вкусными и очень даже. Жил да был в Одессе Фриц, захотелось-таки честную публику за богатый прием отблагодарить, вот он и отвальсировал в вечность. Но причем же тогда плезиры да шагрени?
Как пишут некоторые ныне запрещенные у нас писатели - розмарин хорош для рыбных блюд. В любовной же традиции кроме определения "ты как рыба холодная", есть еще кое-что ритуально связанное с этим колючим цветочком. Кое-что встретил в Сказке Сказок Базиле, в одном месте добрая старушка, нахваливая девице семерых своих сыновей, говорит, что достоинств у них побольше, чем у цветка розмарина. А мудрый редактор в сноске упоминает, что цветы розмарина использовали с древности не только как приправу, но и как ароматический компонент для вина, и заменитель соли, а также в медицинских и косметических целях, для заживления ран и смягчения кожи. В этих ваших интернетах много пишут, что невестам розмарин вплетали в венки. И что немаловажно, цветок розмарина использовался в ритуалах, связанных с погребением и переходом в вечность.
Прелестный стишок ждал меня в арнимовском и брентановском «Волшебном роге мальчика» (перевод с немецкого С.Городецкого):
Хотела дева рано встать,
В отцовский сад пойти гулять,
Нарвать красивых алых роз,
Сплести себе веночек
Из сорванных цветов.
То был бы свадебный венок:
«Мой милый, милый паренек,
Тебе нарву я алых роз,
Сплету венок я ловко
Из сорванных цветов».
Нашла не роз она рубин,
А одинокий розмарин.
«Так, значит, умер ты один!
И розы все пропали,
Мне не сорвать цветов».
И сорвала не роз рубин,
А одинокий розмарин:
«Ты для меня навек один!
Лежи, забыв печали,
Мой сорванный цветок!»
Любовь уснет в объятьях смерти, как смерть однажды рассыплется в прах в объятьях любви.
А может, как у Реймонда Карвера, в его «О чем мы говорим, когда говорим о любви», отупев от выпитого джина, сидеть в своей каморке, до полной темноты, думая о том, что настоящая любовь рождается не только из желания обладать, но и желания убить. Не только того, кого любишь, но и самого себя, любящего?
«Но убивают все любимых,
Не всем палач воздаст».
Ага, начал за здравие, кончил за упокой.
Но, если кому еще один гештальт с детства надо закрыть, то в недавно изданной презабавной книжице «Тень мадемуазель де Гурне», с работами свободолюбивой сподвижницы Монтеня, в предисловии, принадлежащей перу Натальи Мавлевич, есть несколько пассажей о том, как совсем еще недавно (каких-то пятьсот лет назад) трудно было способной к наукам девице получить годное образование:
«Общепринятыми дамскими науками были хорошие манеры, навыки домоводства и грамота: читать и писать по-французски – но не более того! – в хороших семьях учили, разумеется и девушек. Насколько актуальным учебным пособием была прялка, сказать трудно, но само это слово – la quenouille - стало символом женского образования, точнее невежества».
Далее приводятся забавные высказывания двух непокорных жён – Луизы Лабе, призывавшей сестричек «вознести ум чуть выше веретен и прялок» (Академией Наук СССР в 1988 году был издан чудный сборник стихов этой прелестницы из Лиона, с переводами Э.Шапиро, И.Подгаецкой, М.Гордона и Ю.Денисова), и самой Марии де Гурне:
«Некоторым мало просто отдавать предпочтение мужскому полу, им еще непременно нужно объявить уделом женщин прялку, а то и ничего, кроме прялки»
Как бы не ломался под этим напором романтический образ прядущей Маргариты, теперь у вас есть повод играть «Прялку» Яньшина в революционной манере убежденного активиста женского освободительного движения.