В любое время года, кроме зимы, эта улица была непроезжая: заболоченная, изрытая глубокими колеями, но на уазике как-то ухитрялись проезжать, прокладывая дорогу, подсказанную внутренним шоферским чутьем. Вот и сейчас звериный рык мотора давал понять, что машина выбирается из колеи, а холостой размеренный выхлоп, тоже был следствием не остановки, а движения в разрез между колеями. Село опустело и зарастало; застрять тут перспектива не радостная— одна надежда на топор и лопату.
Летом тут еще теплилась какая-то жизнь: наезжали бывшие сельчане ягод и грибов собирать, а к зиме уезжали обратно к детям с гостинцами. Вот и казался этот рычащий уазик одиноким во всей вселенной; словно он бороздил лунную поверхность, находясь, на самом деле, в северной части Тамбовской области. За рулем уазика сидел местный предприниматель Николай Тредубов, а рядом его двоюродный брат из Москвы который приехал повидаться, да заодно заказать себе сруб на дачу.
Впереди по улице шел парень в чистой одежде, из чего можно было заключить, что он направляется в город и попутка для него была, кстати. Он почему-то шел и оглядывался, вместо того чтобы остановиться и подождать, словно сомневался, догонит она его или застрянет в каком-то болоте и тогда лучше будет не останавливаться.
Узнаешь его? — кивнул в сторону попутчика улыбающийся Николай.
— Кого-то напоминает, но смутно, — всматривался в грязное лобовое стекло кузен— и кто же это?
— Турлук!
— Он же в тюрьме, должен сидеть! — удивился брат.
— Думаешь сбежал? Сейчас спросим!
И вот когда Турлук залез в кабину Николай сразу у него спросил:
— Узнаешь этого? — кивая на своего брата.
Поздоровались, вглядываясь в лица, после чего Турлук ответил:
— Не узнаю!
— Да ты что, Кузена не признал! — не верил своим глазам Николай, поглядывая то на одного, то на другого:
— Да не так уж и много лет прошло, а он не узнаёт. Тебе сколько тогда влепили: пятнадцать?
— Нет, двенадцать! — ответил Турлук. В разговор вклинился Кузен, чтобы показать попутчику свою осведомленность, он спросил, не поворачивая к нему головы:
— Каково это ждать смертный приговор? Турлук словно ждал этого вопроса, наверное, не впервые ему его задавали, но спокойно ответил:
— Как сосульку за пазухой держишь — холодно, а она всё тает и тает, вот так и живешь.
— А что с твоим подельником, тоже расстрел поменяли на срок?
— А, теперь я вспомнил тебя, но ты не был Кузеном. — вдруг вспомнил пассажир.
— Как же не был! — опять вмешался Николай— это же Санёк, мой брат двоюродный —кузен получается. Слишком плохая дорога отвлекла их от разговора, словно они про него и забыли, а такое не забывается.
Ну, вот, допустим, у человека кривые зубы; он же не станет щериться как лошадь, а рот будет держать закрытым, не досаждая другим людям и живет, радуясь про себя. У Турлука зубы были нормальные, но приключилась напасть другая, стал он воровать, и воровать как-то открыто, как будто машинально, бессознательно: он сам по себе, а руки сами по себе. Эту дурь из него пытался выбить отец вожжами, сверстники кулаками, да только как шкодливого кота не воспитывай, тыкая мордой в дерьмо, всё равно дерьмо было для него слаще. Странный он был какой-то воришка: тырил по мелочам, да и еще любил этим хвастаться.
Пришло время и взяли его в армию, и надежда была, что армия его перевоспитает. Стали уже про него забывать, а тут слух прошел, что сбежал Турлук из армии с напарником и автоматами. Скоро, и в самом деле, они появились в городе в гражданке и поселились на съемной квартире своих земляков. Недели две они прохлаждались и никому до них не было дела: ни армии, ни милиции, ни землякам. Первая кто попыталась забить тревогу, была хозяйка дома, бывшая учительница, она заявила Турлуку: чтобы он вернул её пуховый платок, или она заявит в милицию. Сомнений в том, что платок украли и украл Турлук доказывать не требовалось. С той же простатой, с которой он украл пуховый платок, он согласился завтра его вернуть и съехать с квартиры. Это вполне устраивало старого педагога, считая, что лучше с молодежью дела решать полюбовно.
На следующий день, в полдень шли два товарища по улице, как вдруг они приметили своего одноклассника, который жил в доме у учительницы. По нему было заметно, что он сильно напуган. Один из приятелей его спросил:
—Чего ты тут стоишь? Ему ничего не помешало соврать:
—Ждет ребят.
—А Турлук где? — опять спросил прежний, предчувствуя недоброе, что этот воришка опять что-то украл и надо дать ему за это в морду.
Предположения оправдывались, потому что они копошились в комнате хозяйки. На столе лежали какие-то столовые приборы, батарейки и наушники.
— Ты чего творишь, Турлук? Это же она на ребят подумает, — возмутился один из вошедших в комнату.
— Не подумает, — сказал Турлук злобно улыбаясь. Разбросанные на полу хозяйские тапочки, и её палочка, с которой она никогда не расставалась, привлекли внимание вошедших. Они посмотрели друг на друга, как бы спрашивая: ты тоже так думаешь. Другой, стараясь отогнать от себя подозрения спросил:
— А где хозяйка?
— Замочили мы её, — ответил суетливый напарник Турлука, пытаясь этим словом придать себе значимость, не в состоянии скрыть своего испуга. После этого ответа, как-то вопросов больше задавать не хотелось, а поскорее хотелось выйти отсюда вон.
— Пойдём, Витя, мы тут лишние, — сказал тот, что был за старшего, уводя за рукав товарища.
Немного раньше этого события, к этим ребятам на съемную квартиру пришел земляк Вутя и позвал одного из них поговорить с глазу на глаз. Он был инвалид, небольшого роста с взглядом хитреца и балагура если под настроением.
— Я оставлю у тебя ключи, сохранишь не на долго? —сказал Вутя. Саньку, сначала, показалось, что он предлагает ключи от своей квартиры, но, когда он вытащил из сумки огромную связку ключей разных размеров ему стало понятно, что это за связка. Ни для кого секретом не было, что Вутя приворовывает вместе с братом, но эти воры о своих делах не говорили, но воровство, как и кривые зубы сложно скрыть на досуге.
— Спрячь чтобы никто не нашел, — попросил он.
— Это я тебе гарантирую.
Когда произошло это событие с убийством бывшей учительницы, Турлука с напарником быстро взяли. Опять к землякам забежал озадаченный Вутя с просьбой вернуть связку с ключами. Санёк подвел его в сад к клозету:
— Ты просил спрятать, я спрятал— сказал он, открывая дверь сортира. Вутя выругался матом, но понимая, что силы у них не равные предложил уже мягче, чтобы он об этом не трепался.
Никто из знакомых пацанов не оказался вовлеченным Турлуком в его кражи. Ограблено было несколько квартир, к счастью, обошлось без жертв. Ведь они после грабежа выворачивали пробки, включали на плите газ, чтобы рвануло по неосторожности пришедшими в дом хозяевами.
Тут не обошлось и без Вути. Он, по-видимому, рассчитывал, что Турлука с дружком все-равно, не сегодня, так завтра возьмут, а про квартиры он будет молчать, зачем идти самому под статью. Получалось, что в прибыли будет только Вутя, но стратег из Вути получился никакой и первым как соучастника его сдал Турлук, за что он и загремел на четыре года.
Эта трагедия совершилась вопреки жанра и какой-то маломальской логики. Как-то тихо, без присущей злобы и ненависти, некто двое задушили старого, больного человека, женщину, бывшую учительницу, за старый пуховый платок. Они это сделали почти на виду, нисколько не заботясь о своем алиби, но почему-то отнесли в дровяной сарай и закидали труп поленьями. Может они так хотели показать свою невменяемость и так пытались отвлечь от своего побега из армии, а как же тогда кража в четырёх квартирах. Вот и рассуждения его про сосульку на груди, показывает, что он нормальный с виду человек— или это просто показалось, что он нормальный.