Моя тетка, единственная оставшаяся у меня родственница, сломала шейку бедра. Банальная, печальная история для восьмидесятилетней женщины. Проблема была в том, что жила она одна, в деревне с благостным названием «Благодать», и наотрез отказывалась переезжать. Пришлось ехать мне. Я, Егор, сорокалетний разведенный циник, работающий на удаленке, взял отпуск за свой счет и отправился в эту глушь, чтобы стать сиделкой для старухи, которую едва помнил.
Деревня встретила меня идиллией. Слишком идеальной, выверенной, как на агитплакате о счастливой советской жизни. Вместо газонов — идеально прополотые палисадники, в которых цветы — георгины, флоксы, ноготки — росли по линейке, как солдаты на параде. Заборы — не пастельные, а одинаковые, свежевыкрашенные в один и тот же пронзительно-синий цвет штакетники, ни одна доска не покосилась. Улицы были не просто чистыми, а тщательно подметенными, ни соринки, ни листочка. И у каждого дома — аккуратные, словно по чертежу сложенные поленницы, одна к одной.
И люди. Улыбчивые, тихие, они здоровались со мной с какой-то запрограммированной, стеклянной приветливостью.
— Доброго дня, — говорила мне женщина, поливающая из лейки свои идеальные георгины. — Простите, я, кажется, загораживаю вам проход.
— Всего хорошего, — кивал мужчина, который просто сидел на идеально выкрашенной лавочке. — Извините, если мой взгляд вас смутил.
Эта чрезмерная, почти подобострастная вежливость вызывала дискомфорт. Она была как сахар в супе — вроде бы сладко, но до тошноты неправильно.
Моя тетка оказалась такой же. Она лежала в идеально убранной комнате с накрахмаленными до хруста занавесками и постоянно за что-то извинялась.
— Прости, Егорушка, что я тебя утруждаю. Какая я неудобная.
— Прости, что простыни не такие мягкие, как ты привык.
— Извини, что я так громко дышу.
Поначалу я списывал это на старческую кротость. Но потом я стал замечать детали. В этой деревне не было слышно ни лая собак, ни детского плача. Никто не слушал громко музыку. Никто не спорил. Все конфликты, все неудобства, все проявления живых, хаотичных эмоций были стерты, как ластиком.
Первый звонок прозвенел через пару дней. Соседский кот, наглый рыжий разбойник, залез на свежевыкрашенный забор тетки и оставил на нем грязные следы лап. Хозяйка кота, милейшая старушка, которую звали баба Лиза, тут же вышла на улицу.
— Ах, какой стыд, — сказала она, обращаясь ко мне с виноватой улыбкой. — Прошу прощения за причиненные неудобства. Этого больше не повторится.
Она подозвала кота. Тот доверчиво подбежал к ней. Баба Лиза с той же мягкой улыбкой взяла с поленницы тяжелый, обтесанный камень и одним, отточенным, деловитым ударом проломила коту череп.
— Вот так, — сказала она, глядя на безжизненное тельце. — Больше никаких неудобств. Простите, если вам было неприятно на это смотреть.
Я стоял, и у меня волосы шевелились на голове. Она говорила об этом так, будто вытерла пролитое молоко. Не было ни злости, ни сожаления. Только спокойное, вежливое устранение проблемы.
Я понял, что здесь что-то не так. Что-то по-настоящему страшное. Я попытался поговорить с теткой.
— Тетя Нина, вы видели, что сделала баба Лиза?
— Видела, милый. Какая она молодец. Сразу решила проблему. А то ведь неудобно перед тобой получилось, забор испачкали.
Ее спокойствие пугало больше, чем любой крик.
Я начал искать. Я должен был понять. В старом сундуке на чердаке я нашел пачку пожелтевших писем. Их писал местный фельдшер своему брату в город лет десять назад. Первые письма были обычными — жалобы на скуку, на деревенские нравы. Но потом тон изменился.
«Здесь началась какая-то хворь, брат. Люди становятся… вежливыми. Слишком. Перестали ругаться. Вчера мужики, Степан и Митька, не поделили межу. Вместо того чтобы подраться, как обычно, они извинялись друг перед другом полчаса, а потом Митька пошел и повесился у себя в сарае. Написал записку: 'Прости, Степан, за то, что создавал тебе неудобство своим существованием'. Степан пришел на похороны и извинялся перед вдовой, что довел ее мужа до такого…»
«…Оно передается. Думаю, через воду из старого скита. Они называют это 'благодатью'. Они считают, что избавляются от греха гордыни и гнева. Но они избавляются от всего человеческого. У них одна цель — тотальный порядок. Абсолютное отсутствие конфликтов. И любое неудобство, любая помеха этому порядку должна быть устранена. Тихо. Аккуратно. И очень вежливо…»
Последнее письмо было написано дрожащей рукой: «Мой пес залаял ночью. Соседи пришли ко мне утром. С улыбками. Сказали, что я нарушаю общий покой. Сказали, что мне нужно помочь успокоиться. Я заперся. Они ждут за дверью. Они очень вежливо просят меня выйти. Прощай, брат…»
Я сидел с этими письмами в руках, и холодный пот стекал по моей спине. Я понял. Это был вирус. Вирус вежливости. И вся деревня была им заражена. Они были не злыми. Они были идеальными. Идеальными, как муравейник. И любая соринка, любой сбой в их идеальном механизме подлежал немедленному устранению.
Я сам стал таким сбоем. Мой громкий голос. Моя привычка спорить. Мое раздражение. Моя сама суть — живого, эмоционального, неудобного человека.
Развязка наступила, когда я повздорил с теткой. Я в сердцах крикнул на нее, что она сошла с ума и что я вызову из города санитаров.
Ее улыбка не дрогнула. Она лишь стала холоднее.
— Прости, Егорушка, — сказала она своим ровным, мелодичным голосом. — Ты очень расстроен. Это доставляет нам всем сильный дискомфорт. Кажется, тебе нужна помощь, чтобы обрести покой.
Не сводя с меня своих бесцветных глаз, она медленно протянула руку к прикроватной тумбочке и взяла маленький медный колокольчик.
Тонкий, чистый звон разрезал густую тишину комнаты. Дзынь… дзынь…
Это не был тревожный набат. Это был спокойный, методичный, почти вежливый призыв. Сигнал.
Мою спину сковал ледяной холод. Я понял, что это значит. Не прошло и минуты, как я увидел в окно, как к нашему дому со всех сторон медленно, без суеты, стягиваются люди. Мои милые, улыбчивые соседи. В руках они несли садовые инструменты: вилы, лопаты, секаторы.
Они окружили дом. Я запер дверь на засов. В окно постучали. Это был сосед, который вчера угощал меня яблоками.
— Егор, будьте так любезны, откройте, пожалуйста, — сказал он с неизменной улыбкой. — Нам очень неудобно стоять под дверью. Мы просто хотим вам помочь.
— Убирайтесь! — заорал я.
— Пожалуйста, не выражайтесь так громко, — донеслось с другой стороны. — Это мешает другим жителям наслаждаться тишиной. Вынуждены будем настоять. Простите за назойливость.
Они начали ломать дверь. Не с яростью, а методично, аккуратно, словно выполняли рутинную работу.
Я понял, что у меня считанные минуты. Я метался по дому. Что делать? Драться с ними? Их десятки. Убежать? Все выходы перекрыты. И тут мой взгляд упал на старый пожарный щит в сенях. На нем висел кран и свернутый брезентовый рукав.
Их логика. Их оружие — порядок. Значит, мое оружие — хаос.
Я сорвал рукав, подсоединил его к водопроводному крану во дворе, который был виден из окна, выбил стекло и высунул его на улицу. Затем я заперся в ванной, открыв все краны на полную. Вода хлынула на пол.
Дверь затрещала и слетела с петель. На пороге стояли они. Улыбающиеся, вежливые, с вилами наперевес.
— Прошу прощения, что пришлось прибегнуть к силовым методам, — сказал сосед. — Но вы создали серьезное неудобство. Сейчас мы все исправим.
И в этот момент из окна на улицу ударила мощная струя воды. А из ванной по всему дому хлынул поток.
Я выскочил через заднюю дверь, которую они еще не успели заблокировать, и бросился к центральной площади деревни. Там стоял старый, еще советский, пожарный гидрант. Я знал, что делать.
Я свернул вентиль. С оглушительным ревом из гидранта ударил столб воды, заливая идеальные палисадники, идеальные заборы, разнося грязь по идеально чистым дорожкам.
Жители, которые уже двинулись за мной, замерли. Их улыбающиеся лица на мгновение исказились. Их программа дала сбой. Перед ними была новая, гораздо более серьезная проблема. Не один «невежливый» человек, а потоп. Нарушение порядка вселенского масштаба.
Их коллективный разум переключился. Забыв обо мне, они с той же спокойной методичностью бросились спасать деревню. Кто-то побежал перекрывать воду, кто-то — спасать вымываемые из клумб георгины, кто-то — собирать мусор, который несла вода. Они устраняли главное неудобство.
А я бежал. Я бежал прочь из этой деревни стерильного, вежливого ада. Я не оглядывался.
Я добрался до города. Я пытался рассказать. Мне вызвали психиатра.
Я выжил. Но что-то во мне сломалось. Теперь я боюсь вежливых людей. Я вздрагиваю, когда мне говорят «простите» или «спасибо». Я вижу в каждой улыбке скрытую угрозу. Я сбежал из Благодати, но ее тихий, вежливый ужас навсегда поселился в моей душе.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшнаяистория #хоррор #ужасы #мистика