Современники долго считали их работы «безобразной мешаниной», а они вошли в историю русского искусства. Одно из самых ярких объединений раннего русского авангарда, «Бубновый валет» стал символом бурных перемен в искусстве начала 20 века. В 1910 году оно собрало молодых художников, готовых эпатировать публику и создавать новые живописные миры. Каждый из них в результате пошел своей дорогой, но их художественные системы имели единый корень. Как возник, бурлил и распался «Бубновый валет» — разбираем в нашем материале.
Дружба на ниве искусства
Художники Илья Машков и Пётр Кончаловский впервые встретились в сентябре 1910 года и мгновенно подружились: им обоим хотелось свежего воздуха и экспериментов в искусстве. К ним присоединились Михаил Ларионов и Аристарх Лентулов. Вместе они подготовили скандальную выставку своих работ под названием «Бубновый валет».
Необычное название было многозначным. Бубновая масть символизировала энергию и порыв, а валет — молодость и стремление к изменениям. Также в тюремной культуре до революции «бубновыми тузами» называли каторжников, что придавало названию дерзость и контркультурный оттенок.
Как вспоминал Михаил Ларионов:
«Имя это дал я. Оно — случайное. Могло быть и иным. Под него не подводился крепкий фундамент. Только для выставки того года. Потому что имя это — все-таки необходимость».
Пощечина общественному вкусу
Первая выставка «Бубнового валета» открылась в декабре 1910 года и потрясла общественность. Работы Ильи Машкова, Петра Кончаловского, Наталии Гончаровой, Михаила Ларионова, Давида Бурлюка, Аристарха Лентулова и других были абсолютно новым словом в искусстве своего времени.
Казимир Малевич, который находился в сложных отношениях с объединением, но временами выставлялся с ними, точно определил наиболее поразительную черту всех работ: они были «подобны разноцветному пламени». Яркие цвета, ломаные линии, презрение к законам классической живописи, ориентация на броские, сильные, простые образы стали новыми ориентирами в живописи авангарда благодаря выставке «Бубнового валета».
Критика была беспощадной: «Пачкотня их, конечно, ни в каких отношениях с искусством не находится», — писали газеты. Но это лишь усилило стремление художников к экспериментам. Машков признавался, что ими владело желание «разгромить весь мертво написанный мир». Чего стоит одна из самых скандальных картин, показанных в 1910-м, — автопортрет Машкова с Кончаловским в виде борцов-атлетов. Всё, начиная от манеры живописи, слишком грубой и упрощенной по общепринятым меркам, до неприличной наготы моделей, было призвано встряхнуть, удивить, разозлить публику.
Впервые в российской художественной жизни проявился явный конфликт между творцами и зрителями. Большинство было не готово к увиденному. Но нашлись и неожиданные голоса поддержки. Свое мнение, например, высказал Максимилиан Волошин:
«На „Бубновом валете“, конечно, есть... много неверных теорий, заводящих в живописные тупики, но вместе с тем — много действительной талантливости и „веселого ремесла“, а главное — молодости».
После выставки художники решили создать одноименное объединение. Участников стали приглашать на другие выставки, например в Московское товарищество художников, и у них стало появляться все больше сторонников. Например, Пётр Кончаловский написал маленькую дочку Василия Сурикова, и признанный мэтр русской живописи неожиданно заявил: «Вот это — дело будущего. Вот это — сама жизнь», чем немало удивил коллег по цеху.
Но, несмотря на успех, в компании зарождались непримиримые противоречия.
Бывшие друзья — художественные враги
Споры и противоречия стали неотъемлемой частью внутренней динамики «Бубнового валета». Поиски новых художественных решений отличались эмоциональной напряженностью. Машков и Кончаловский считали себя последователями Поля Сезанна, экспериментировали с палитрами и искаженной перспективой. А Гончарова и Ларионов стали развивать примитивизм, вдохновляясь Востоком и народными ремеслами. Первые настаивали на культурном европейском пути, вторые утверждали, что это прошлый век и надо развивать более оригинальный взгляд на мир.
Михаила Ларионова задело, что на первой выставке «Бубнового валета» критики уделяли больше внимания работам Кончаловского и Машкова. Он отделился от группы вместе с Наталией Гончаровой и в компании с Владимиром Татлиным и Казимиром Малевичем организовал конкурирующую выставку «Ослиный хвост», которая также переросла в объединение. Группы стремились выставляться параллельно и в 1912 году вошли в полосу открытого противостояния. Публика с интересом следила за бурной выставочной деятельностью тех и других.
В прессе этот этап получил название «борьба хвостов и валетов». Он во многом определил направления русского авангарда в будущем.
Мастера эпатажа
Просто выставляться было недостаточно: публика не могла понять и принять то новое, яркое и неожиданное искусство, которое ей предлагали. Поэтому авангардисты решили собирать диспуты. Первый и наиболее известный, под названием «О современном искусстве», прошел в Политехническом музее в 1912 году.
На мероприятии собрались художники старой школы, например Илья Репин, а также «бубнововалетцы», «хвостовцы» и многочисленные слушатели. Представители старой школы защищали устои прошлого, авангардисты читали лекции в защиту нового. Давид Бурлюк, например, показывал работы постимпрессионистов и кубистов, пытаясь объяснить их метод. По словам прессы, «демонстрацию французских картин публика встречала с искренним смехом, но выслушивала разъяснения докладчика терпеливо».
Кульминацией диспута стало выступление Гончаровой и Ларионова, которые громили «Бубновый валет» и называли его представителей консерваторами. И это буквально через два года после первой выставки, на которой их искусство казалось более чем новым. Когда в зале поднялся шум, Михаил Ларионов, не в силах перекричать публику, ударил кулаком по кафедре, чуть ее не сломав, и со словами «Французы велики. „Бубновые валеты“ — подражатели их и меня» удалился.
Как можно догадаться, для публики все эти события сливались в один бесконечный яркий перформанс, и, возможно, именно в этом заключалась гениальность «бубновых валетов»: они первыми не побоялись сделать эпатаж.
Куда все пришло
Искусство в начале 20 века развивалось семимильными шагами. Уже к 1913 году «бубнововалетцы» из радикалов и экспериментаторов стали умеренными консерваторами на фоне футуристов. На новом диспуте в Политехническом музее футуристы жестко критиковали старую школу, называя ее выставки «кладбищами». Малевич после диспута писал: «„Бубновый валет“ был нами уничтожен». Смелое утверждение, если иметь в виду, что стиль художника формировался под непосредственным влиянием «бубнововалетцев», а в будущем он станет одним из лидеров объединения.
После 1914 года внутри общества назрел очередной раскол, некоторые художники, например Кончаловский, ушли на фронт. В 1916 году старожилы общества разбрелись по другим художественным направлениям, и в 1917 году во главе «Бубнового валета» оказались Казимир Малевич, Владимир Татлин, Любовь Попова, Надежда Удальцова, Александр Осмёркин — художники-беспредметники. Но и они продержались вместе недолго: например, Татлин требовал изменить название, но не встретил понимания у большинства и вышел из группы. Последняя выставка состоялась 21 ноября 1917 года, и это был совершенно новый «Бубновый валет», ведь в экспозиции преобладали супрематические работы Малевича, его последователей и учеников.
Несмотря на критику и временное забвение, работы художников «Бубнового валета» заняли важное место в истории искусства. Их творчество оказало огромное влияние на следующие поколения художников, а само объединение стало символом творческой свободы и отказа от традиций. Даже после распада «Бубнового валета» творческое наследие участников группы продолжало жить в работах таких мастеров, как Казимир Малевич, Владимир Татлин и Любовь Попова.
В середине июня практически одновременно при содействии ВТБ откроются две масштабные выставки. В Государственной Третьяковской галерее с 17 июня будет работать выставка «Илья Машков. Авангард. Китч. Классика», посвященная вдохновителю и создателю «Бубнового валета». А в Русском музее откроется «Наш авангард», на котором будут представлены 400 работ из музейного собрания, включая картины Гончаровой, Ларионова, Кандинского и других.