Загадка в горах: Дело инспектора Глебского

По записям, найденным среди бумаг доктора М. Лозина

«Дело это, мой дорогой друг, — сказал инспектор Глебский, закуривая свою неизменную трубку, — и по сей день остается в числе тех, что предпочитаешь забыть, хотя разум требует раз за разом в него возвращаться».

Было уже за полночь, когда я прибыл в отель с названием столь странным, что оно звучало скорее как газетный заголовок, нежели как наименование пристанища уставших путников: " У погибшего альпиниста". Дорога вела по крутым, заснеженным серпантинам, где каждый поворот казался финальным. Я, доктор М. Лозин, был приглашён сюда в качестве медицинского консультанта, но обстоятельства моей поездки были куда как туманны.

Встретил меня сам инспектор Пётр Глебский , человек с выразительными чертами лица и голосом, которым, казалось, он мог приказывать буре утихнуть. Несмотря на свою должность в уголовной полиции, он казался больше мыслителем, чем служакой. В манере говорить, в выборе слов и даже в том, как он оглядывал комнату, угадывался тонкий, аналитический ум — сродни уму моего давнего знакомца, лондонского сыщика, о котором теперь писали даже в нью-йоркских газетах.

«Прошу, доктор, — сказал он, — здесь всё совсем не так, как кажется. Люди, находящиеся в этом отеле, — не те, за кого себя выдают. А ещё хуже то, что один из них, возможно, вовсе не человек».

Я подумал, что это шутка. Но глаза Глебского были серьёзны.

Гостями отеля оказались весьма пёстрая компания. Среди них — высокомерный господин по имени Моузес, долговязый человек с лицом манекена и манерами банкира. Далее — мистер Симонетта, невзрачный тип, всё время таскавший с собой чемодан. Молодая женщина, Хиннерк, с лицом без возраста и глазами, в которых не отражалось ничего. И — самое странное — двое неких братьев, чьё существование сначала отрицалось, затем скрывалось, и, наконец, выяснилось, что один из них — труп.

Именно это обстоятельство и стало причиной вызова инспектора.

«Они не вызвали меня сразу, — сказал Глебский, ведя меня по коридорам, — что уже подозрительно. Когда я приехал, тело было скрыто, свидетели путались в показаниях. А потом, доктор, началось нечто совершенно невероятное».

Он остановился у двери, ведущей в подвальное помещение, где хранилось тело погибшего.

«Обратите внимание на рану», — сказал он, и я увидел, что грудная клетка мужчины пробита с нечеловеческой силой — рёбра раздроблены, как скорлупа яйца. Но страннее всего было то, что кровь — если это можно было назвать кровью — имела зеленоватый оттенок.

«Я не медик, — сказал Глебский, — но, по-моему, мы имеем дело не с земной анатомией».

На следующее утро инспектор собрал всех гостей в главном зале. Его поведение напоминало методы моего лондонского друга: он ходил взад-вперёд, внезапно задавал вопросы, делал вид, будто невнимательно слушает, а потом бил в самое сердце.

«Мистер Моузес, — начал он, — как объясните, что ваш паспорт выдан трижды — в разных странах и на разные даты рождения?»

Тот побледнел, но хранил молчание.

«Мисс Хиннерк, ваши фотографии не отражаются в зеркале, а голос не записывается на магнитофон. И вы утверждаете, что родились в Цюрихе?»

Она улыбнулась — холодно, как стекло.

«Господа, — объявил наконец инспектор, — если вы не желаете сотрудничать, я вынужден буду сообщить о вас в соответствующие инстанции. Хотя, боюсь, таких инстанций... на Земле не существует».

В ночь перед тем, как буря обрушилась на отель, инспектор разбудил меня:

«Они собрались. Все. Сейчас в подвале. Я должен быть там. Один».

Он спустился в темноту. Я остался ждать у камина, с револьвером в руке и кипящими мыслями в голове. Через полчаса он вернулся, уставший, промокший, но живой.

«Доктор, — сказал он, — представьте себе, что вы — деревенский сторож, а на вашу станцию прилетает... межзвёздный поезд. Что бы вы сделали? Я поступил как сторож. Закрыл ворота. Запер всё. Но теперь думаю — может, не стоило».

Я не сразу понял, что он имел в виду. Лишь позднее, изучая бумаги, дневники и беседуя с уцелевшими, я узнал: гости отеля были инопланетянами , заложниками, изгнанниками — никто из них не был злодеем в привычном понимании.

Они скрывались от некой силы, которая могла уничтожить их, если они выдадут своё происхождение. И Глебский, следуя букве закона, выдал их.

Спустя недели инспектор вновь заговорил со мной об этом деле.

«Они могли уйти, доктор. Могли вернуться домой. Но я поступил как законопослушный человек. Только вот теперь я не уверен, был ли прав. Это был не мой мир, не мои правила. Я ведь, возможно, разрушил чью-то последнюю надежду».

Он замолчал.

В камине догорал огонь. За окнами лежал снег.

А я понял: мы стали свидетелями не преступления, а трагедии - человеческой , вселенской , одинокой и неразрешимой.