— Алла, ну что это такое? Опять пыль! Ты хоть тряпкой перед тем, как коробку ставить, протерла? – Голос матери, Нины Петровны, прозвучал как скрип несмазанной двери, едва Алла переступила порог родительской квартиры, неся тяжелую коробку с книгами.
– Всю жизнь приучала к чистоте, а ты как была неряхой, так и осталась. И кран на кухне опять подкапывает, говорила же отцу, чтобы вызвал сантехника!
Алла, сдерживаясь, аккуратно поставила коробку на прислоненный к стене стол. Ей было сорок, но под пристальным, вечно недовольным взглядом матери она снова чувствовала себя неуклюжей пятнадцатилетней.
— Мам, я только вошла, – тихо сказала она, снимая куртку.
– И коробку я ставила на стол, там чисто. Сантехника я уже вызвала, он будет завтра утром. Папа сказал, ты не разрешаешь пускать без тебя.
— Ну конечно, без меня! – Нина Петровна усмехнулась, подошла к коробке и тут же нашла повод для нового недовольства.
– И что это ты так коробку заклеила? Скотча полкилометра намотала! Деньги на ветер. И книги не по размеру сложены, углы помнутся. Совсем руки не оттуда растут?
Неделю Алла выбивалась из сил. Родители, оба за семьдесят, наконец согласились переехать в более удобную, современную квартиру, которую Алла нашла и помогла купить, вложив значительную часть своих сбережений. Не потому что у нее были лишние деньги, а потому что старый дом, пятиэтажка без лифта, с убитыми коммуникациями, становился для них опасен. Отец, Николай Иванович, мучился с суставами, матери стало тяжело подниматься на четвертый этаж.
Алла взяла на себя всё: поиск жилья, оформление документов, организацию переезда, ремонт в новой квартире. Она брала отгулы, вставала затемно, ложилась за полночь. Ее собственные дети, подростки, видели маму уставшей и раздраженной, ее муж, Сергей, терпеливо слушал ночные жалобы, поглаживая ее по спине.
— Зачем ты это на себя взвалила? – спросил он как-то вечером, видя ее засыпающей над списком вещей для упаковки.
– Они же взрослые люди. Пусть наймут людей по переезду.
— Они не наймут, Сереж! – Алла сгорбилась.
– Мама скажет, что это дорого, что все сделают не так, что все воры. А папа… папа просто промолчит. И потом, они же родители. Как я могу не помочь? Они столько для меня сделали…
— Сделали, – Сергей кивнул, но в его голосе звучала сдержанная горечь.
– И теперь, кажется, считают своим правом вытирать об тебя ноги. Ты убиваешься, а они только упреки сыплют.
Алла хотела возразить, защитить родителей, но сил не было. Она знала, что муж прав. Каждый ее шаг, каждое действие встречалось матерью в штыки.
День переезда
Хаос. Грохот. Мужики-грузчики сновали по лестнице. Алла координировала процесс, отвечала на бесконечные звонки, следила, чтобы хрупкие вещи упаковывались особенно тщательно. Нина Петровна стояла посреди комнаты, окидывая взглядом опустевшие стены, и ее лицо было искажено гримасой обиды.
— Шкаф-то поцарапали! – завопила она, указывая на едва заметную риску на боковине старого гарнитура.
– Я же говорила, надо было уголками обернуть! Алла, ну что ты смотришь? Иди скажи им, пусть аккуратнее! Деньги им платят немалые, а работают спустя рукава!
— Мама, царапину можно замазать, – устало пробормотала Алла, чувствуя, как закипает гнев.
– Они стараются, вещь тяжелая, лестница узкая.
— Стараются! – Нина Петровна усмехнулась.
– Тебе легко говорить, не твоя мебель! Это память! Это наша с отцом молодость! А ты все спустишь на тормоза, как всегда. Безответственная.
Николай Иванович, бледный и утомленный, тихо сидел на единственном оставшемся стуле.
— Коля, ты чего молчишь? – набросилась на него жена.
– Шкаф-то испортили! Твоя дочь ничего не контролирует! Вечно она все пускает на самотек. Это же ее воспитание – безразличие ко всему!
Слово «воспитание» стало последней каплей. Годами Алла слышала эти упреки: что она недостаточно аккуратна, недостаточно умна, недостаточно внимательна. Ее дети (внуки!) плохо воспитаны, потому что она, Алла, не сумела перенять правильные методы. Все ее попытки помочь, улучшить их жизнь, встречались с подозрением и недовольством. Будто бы ее забота была невидимой, а каждая мелкая оплошность – гигантским провалом.
— Хватит!
– Хватит, мама! Просто хватит!
Нина Петровна отшатнулась, пораженная.
— Я здесь с семи утра, – голос Аллы дрожал, но она говорила четко, отчеканивая каждое слово.
– Я организовала этот переезд от А до Я. Я оплатила половину новой квартиры. Я неделями не спала, чтобы вам было удобно и безопасно. Я слушаю твои упреки с того момента, как переступила порог! Ни одного «спасибо». Ни одного «молодец». Только пыль, и скотч, и царапины, и мое «плохое воспитание»! Что я должна сделать, чтобы ты хоть раз увидела, что я стараюсь? Что я тебя люблю и хочу вам помочь?!
Грузчики замерли с коробками в руках. Николай Иванович опустил голову. Нина Петровна смотрела на дочь широко открытыми глазами, в которых мелькнуло что-то, похожее на страх и… непонимание.
— Я… я просто… – начала она, но голос ее предательски дрогнул.
– Я хочу, чтобы все было как следует… И ты вечно все делаешь небрежно…
— НЕБРЕЖНО?! – Алла засмеялась, горько и резко.
– Мама, посмотри вокруг! Это сделано! Переезд происходит! Вы уезжаете из этой развалюхи в нормальный дом! Благодаря моим «небрежным» усилиям! Может, хватит искать соринку в моем глазу, когда у тебя самой бревно невиданных размеров?
Она резко вытерла ладонью щеку, смахивая предательскую слезу.
— Я поеду на новую квартиру, встречу грузовик. Вы приезжайте, когда отец отдохнет. – Алла повернулась и вышла. Ее трясло.
Новая квартира. Вечер
Беспорядок царил и здесь. Коробки громоздились штабелями. Алла расставляла кухонную утварь, механически находя ящикам место. В дверях появился Николай Иванович. Он выглядел еще более сломленным.
— Аллочка… – он подошел, неуклюже обнял ее за плечи.
– Не сердись на маму. Она… она так привыкла. Боится всего нового. Чувствует, что стареет, теряет контроль. Вот и цепляется за старое, за критику… Это ее способ… справиться.
Алла обернулась, глядя в усталые, добрые глаза отца.
— Пап, я понимаю. Но это невыносимо. Каждый раз. Я не могу больше слышать, что я все делаю плохо. Что я плохая дочь. Я стараюсь изо всех сил!
— Знаю, дочка, знаю, – он кивнул.
– Ты – золото. Без тебя мы бы здесь не были. И я скажу это маме. Прямо. Пора.
— Скажи ей, пап, – тихо попросила Алла.
– Скажи, что ее слова ранят. Что ее недовольство убивает во мне все желание помогать. Что наши отношения трещат по швам. Я хочу нормальные отношения, а не вечный конфликт.
Он тяжело вздохнул.
— Скажу. Обещаю. А ты… потерпи немного? Она… она не умеет иначе. Но она тебя любит. Сильно.
Алла не была в этом уверена. Любовь не должна была так жечь и унижать. Она кивнула отцу, чувствуя опустошение. Громкий разговор не решил проблему. Общение было сломано годами взаимных обид и непонимания. Но это был первый шаг.
На следующий день, когда Алла пришла помочь разбирать вещи, Нина Петровна встретила ее молча. Она избегала смотреть дочери в глаза. Когда Алла осторожно спросила, куда поставить вазу, мать негромко ответила:
— На сервант, пожалуйста. Там… там место хорошее.
И добавила, глядя куда-то мимо Аллы:
— Сантехник пришел. Все починил. Спасибо… что организовала.
Это было не «прости», не «спасибо за все». Это было крошечное, неуклюжее белое знамя, выброшенное на поле боя. Алла кивнула.
— Хорошо, мам.
Конфликт не исчез. Недовольство не испарилось. Но путь к взаимопониманию между матерью и дочерью только начинался, и он обещал быть долгим и трудным.