Первая неделя после ухода перестукивалась короткими, звенящими тишинами. Я не привыкла к собственным стенам: в маленькой арендованной комнате всё было чужое, кроме старой сумки и тонкого пледа, который я нечаянно прихватила из маминого дома.
Вечером я закрывала дверь — и не ждала зова сквозь сон. Ужасно было не слышать больше дыхания в соседней комнате, не угадывать по скрипу пола, жива ли мама, не ждать телефонных рывков Маши: «Ты там? Всё ли в порядке?»
Я устроилась работать нянечкой в детском саду по соседству. Не потому что мечтала — просто это было единственное, что напоминало о заботе, которую я умела давать.
Дети задирались и капризничали так искренне, что тоска по варкам супа и влажным тряпкам стала почти забавной. Впервые в жизни я возвращалась с работы, уставшая, но без горечи.
Вечером я завела блокнот: «Что я сделала сегодня только для себя?»
Поначалу ответы были комичны: "купила мятный чай", "вышла гулять без цели", "посмотрела кино одна".
***
Зимой я получила письмо.
Маша написала коротко: «Мама спрашивает, как у тебя дела».
Я даже не знала, хотеть ли отвечать — или просто складывать эти слова в невидимую копилку прошлых обид.
Но вдруг, впервые за много лет, мне стало легко — без необходимости объяснять, что я ни на кого не обижаюсь, без желания вложить в ответ вес всей своей боли.
«У меня всё хорошо», — написала я.
Правда ведь: я больше не доказываю. Просто живу, как умею.
***
Весной Маша сама позвала меня в кафе.
Я пришла первой, пережимая в ладони цветные билеты на выставку, которую хотела потом посмотреть в одиночестве.
Маша была растерянной — не сразу улыбалась, как прежде, что-то держала в себе, отчаянно выбирая слова.
— Мамина квартира теперь наша с тобой история… Понимаю, что было тяжело, — сказала она, не смотря мне в глаза.
Я не ждала ни извинений, ни разбора ошибок.
— Всё прошло, — выдохнула я и вдруг удивилась, как мало осталось злости. — Мне сейчас легче, чем когда-либо.
Маша кивает — с облегчением:
— Я всегда завидовала твоему терпению. Боялась, что подведу. Поэтому редко приезжала… Наверное, это моя слабость.
— А мне всегда казалось, что я слишком мягкая, — отвечаю я.
— Наверное, нам обеим так только казалось.
В тот вечер, впервые с детства, мы пошли домой не врагами и не соперницами. Просто сестрами — взрослыми, выросшими через вину и усталость, но всё ещё способными начать сначала.
***
Вечером я заварила себе чай и включила старый фильм про весну. За окном пахло первым дождём, а в блокноте появилось:
«Сегодня я позволила себе быть слабой и поняла, что в этом нет ничего страшного. Можно быть — просто быть, не кому-то на пользу, а самой себе. И всё равно почувствовать: ты не один.»
***
***