— А вы, стало быть, сюда… на совсем? — спросила кондукторша, затянув платок под подбородком, будто собиралась в дорогу, а не провожала.
Татьяна Сергеевна кивнула, не размыкая губ. Было неловко от чужого интереса, но не обидно: здесь, в этих местах, слова ещё не стали оружием, а остались вежливым стуком в калитку — разрешите ли войти?
Поезд ушёл, оставив после себя не гул, а какое-то благоговейное молчание. Прямо у станции — деревянный забор, обвитый вьюнком, старый указатель с облупившейся краской: Каменка. А чуть поодаль — просёлок, по которому она, хромая после перелома зимнего, потащила чемодан на колёсиках, глупо дребезжащих по пыльной дороге. Всё здесь было как в детстве, только... ниже. Как будто деревня осела, обмякла, как старая кошка, свернувшаяся в клубок на солнце.
Дом под ивой стоял так же, как и сорок пять лет назад — чуть наклонённый, будто прислушивался к реке. Зелёный, облупившийся, с подрезанным крыльцом. Только ива разрослась, затянулась зелёным водопадом до самой земли — и казалось, будто под ней прячется не жилище, а пещера, в которой кто-то таинственно дышит.
Татьяна поставила сумку на порог, достала ключи — новые, но подходящие к старому замку. Щёлк — и вот она внутри.
Запах — мышиный, сухой, но не злобный. Как в сундуке с бабушкиными платьями.
— Ну что, Таня… здравствуй, — сказала она вслух и провела ладонью по косяку. Шершаво. Дом не забыл.
II. О хлебе и тишине
На второй день пошла в магазин. Он был всё там же — за поворотом у школы, с табличкой «ПРОДУКТЫ» на выцветшем фоне. Под табличкой — знакомое лицо: только раньше у той женщины были косички и кеды, теперь — платок и халат. Продавщица смотрела молча, как сквозь стекло.
— Здравствуйте, — сказала Татьяна Сергеевна с тёплой, столичной улыбкой. — Мне бы хлеба… и, если есть, кефиру.
Молчание. Потом сухо:
— Кефир вчера разобрали. Хлеб — чёрный, резаный?
— Да, да. А вас, случайно, не Маринка зовут? Раньше в школу тут ходили, кажется, вместе...
Женщина посмотрела чуть в сторону, как будто слов было слишком много и все они мешались под языком.
— Зовут, — коротко ответила она и протянула пакет. — Деньги — потом принесёте. Я вас помню.
Татьяна засмеялась — как-то неожиданно, со звонкой интонацией детства:
— А я думала, никто не узнает! Спасибо, Маринка. Я теперь тут жить буду. Дом под ивой — купила.
Марина кивнула и отвернулась. За её плечами — пыльные полки, бутылки с уксусом, жестянки с сардинами. Пахло дрожжами и чем-то замкнутым, как будто и магазин, и женщина в нём — жили внутри консервной банки.
III. Мальчик с коробкой
Он появился на третий день. Не поздоровался — просто стоял у ворот, глядел, как Татьяна Сергеевна поливает малину из облупленного ведра. Тощий, лобастый, с неуверенной шеей и огромными, вечно серьёзными глазами. В руках — картонная коробка.
— Ты чей? — спросила она наконец, сжав шланг, чтоб не лить впустую.
— Я сам по себе, — ответил мальчик почти вызывающе. — А вы зачем приехали?
Она засмеялась. Вот так, просто: открыто, весело, беззлобно. И снова вспомнилось лето шестьдесят восьмого, когда она сама так стояла у колодца, слушая, как скрипит ворот.
— К себе приехала. Тут жила. Вот теперь снова.
Мальчик кивнул, как будто сверил с какой-то внутренней картой. Потом открыл коробку. Там были жуки. Большие, блестящие, с крыльями. Один шевелился.
— Сама собираешь? — спросил он.
— Нет… я больше малины люблю.
Он подумал и кивнул.
— Я вам завтра пса приведу. Он глупый, но тёплый.
И ушёл. Ни имени, ни причины.
IV. Пёс и музыка
Пёс действительно пришёл. Огромный, старый, с добрыми глазами и неработающей лапой. Улегся у крыльца и заснул. От него пахло речной водой и сеном.
На пятый день мальчик снова стоял у забора.
— Его Гудок зовут. Потому что он воет, когда поезд идёт.
— А тебя?
Он замялся. Потом буркнул:
— Никита.
С тех пор приходил каждый день. Приводил жуков, показывал скелеты птиц, находил в траве странные семена. Татьяна слушала. Интересно было — не в смысле «занимательно», а как будто кто-то читал ей книгу на давно заброшенном языке.
С Мариной было иначе. Та всё молчала. Только однажды, когда Татьяна принесла ей яблоки в мешке, сказала:
— У нас тут всё быстро гниёт. Солнце много, а потом — хоп, и сырость.
— Как в жизни, — ответила Татьяна. — Сперва тепло, а потом вдруг...
Марина не ответила.
V. Ночь под ивой
В начале августа пошёл сильный дождь. Листья ивы шептали, как тысяча женских голосов. В домике пахло мокрым деревом и свечами. Электричества не было.
Гудок скулил, мальчик не приходил. Татьяна сидела у окна и слушала, как под крышей кто-то шуршит — мышь или воспоминание. Её потянуло проговориться.
— А ведь я ведьма, Гудок… Только добрая. Я всегда умела ждать. Только теперь — никого не жду. Вот в чём разница.
На следующее утро в ящике у калитки лежала маленькая записка, исписанная корявым детским почерком:
«Если вы ведьма, то пусть жуки живут дольше. А то они умирают. Мне жаль».
Она долго смотрела на бумагу. Потом собрала мальчикову коробку, проковыряла в ней дырки, насыпала травы и капнула мёду. А жуков выпустила — прямо на малину. Они зашевелились, как мысли, отпущенные на волю.
VI. Прощание и продолжение
К сентябрю всё стало ясно.
Марина одна. Муж умер — или ушёл. Говорить не любит. Зато знает всё о травмах, о людях, о страхе. А Никита — её сын. Родила поздно, после инсульта. Не от мужа. Говорят, от москвича — прораб был. Уехал.
Но она — не гордая. Просто тишина у неё внутри. Как на глубине.
Татьяна однажды сказала ей:
— А я ведь сюда не от одиночества. Я — к себе. Поняла, что жизнь — это не то, что было, и не то, что будет, а вот… сейчас. Когда мальчик приносит жуков, а ты — хлеб.
Марина кивнула. А потом впервые — чуть улыбнулась. Словно тоже что-то отпустила.
VII. Завеса
В октябре ива осыпалась. Пёс ушёл. Ушёл просто — в лес. Не умер, не зарыли. Просто не стало. Как некоторые люди.
Мальчик стал писать в тетрадке. «Про жуков», — сказал. А в самом конце написал: «Она меня слушает».
Татьяна плакала. Первый раз — не от боли, не от старости, не от потери. А от того, что её услышали.
В доме под ивой стало теплее.