Евпраксия Дмитриевна Камышина появилась в доме Лизаветы Ивановны полгода назад. Тогда, в промозглом марте, внезапно умерла мать, и дружная семья распалась, разметалась по свету. Отца потеряли давно, жили на пенсию да скудные доходы с двух деревенек. Но мать рассчитывала каждый грош, выгадывая там, где, казалось, невозможно, - и подняла пятерых. Михаил и Сергей уже служили в драгунском Нижегородском. Маленьких, Муру и Шуру - Марию и Александру, десяти и одиннадцати лет, взяли Кирилловы (своих Бог не дал, чего не помочь сироткам), - а Зизи приютила дальняя родственница, то ли двоюродная тетка, то ли троюродная сестра.
Евпраксия Дмитриевна - правда, так ее никто не звал, разве что веселые друзья братьев, когда с серьезным видом расспрашивали, почему она выбрала для узора нитки лилового, а не лазоревого тона, - была резвой и смешливой. Горе изменило ее, разом опустив уголки готовых всегда улыбаться губ, погасив стальное сияние светло-серых глаз. Только однажды, когда Сергей на несколько дней приехал по делам полка в столицу, она прыгнула ему на шею, стала тормошить, целовать... Но вдруг опустила голову, и мелкие слезы посыпались из ее глаз, как стеклянные горошинки.
Раз в неделю она ходила к сестрам в пансион, куда их определили богатые Кирилловы. Тут они втроем украдкой плакали, стыдясь иметь свидетелей своего горя, но вот Шура начинала любимый детский стишок: "А у Таты две заплаты", - Маша и Зизи подхватывали... Потом девочки делились своими маленькими секретами, радостями и огорчениями. Два часа пролетали быстро, и с улыбкой, столь редкой на ее бледном лице, Зизи возвращалась домой.
Да, теперь это ее дом, а хозяйка - Лизавета Ивановна. Барыня нравилась девушке, потому что была ровна и незаметно заботилась о том, чтобы Зизи ни в чем не нуждалась.
Лизавета Ивановна не считалась красавицей. Сияющий блеск длинных темно-каштановых волос делал ярче и белее ее довольно обыкновенное лицо с нежным румянцем щек. Этот румянец, может быть, и пленил сына бывшего управляющего старой графини: Лизавета Ивановна легко и внезапно краснела и в состоянии смущения была действительно charmante. Бывало, муж брал ее за руку, значительно заглядывал в глаза... Но она только спокойно улыбалась в ответ, и смущался он.
Однажды старая приживалка графини рассказала, как горевала молодая барыня по смерти Анны Федотовны: просто себя не помнила, страдала от частых обмороков и едва не зачахла. Спасибо, Петр Никодимыч посватались, так оправилась, голубка... Но чуткая сердцем Зизи догадывалась, что дело в чем-то другом. Она видела, как иногда Лизавета Ивановна задумывалась, взгляд словно обращался внутрь, и прерывистый вздох вырывался порой из ее груди.
Месяц назад приятель мужа вошел к ним со словами:
- Слыхали новость? Несчастный Германн скончался!
- Что ж, отмучился, бедняга, - после неизбежной паузы сказал Петр Никодимыч, и тут мужчины обернулись на странный глухой звук: Лизавета Ивановна с закатившимися глазами рухнула на ковер.
Придя в себя, она сослалась на утреннее недомогание, говоря, что не стоило выходить к гостям с мигренью, попросила себя извинить и удалилась в спальню.
Назавтра барыня вновь была ровна и спокойна, только особенная бледность напоминала о вчерашнем обмороке. Но Зизи уже всё поняла: этот "несчастный Германн" - тайная любовь Лизаветы Ивановны. У него не было состояния, она бедна, а старая графиня никогда бы не согласилась на такой брак. Бежать? Но куда?.. Рассудок влюбленного не выдержал, и вот трагический конец!
Или нет. Он готов был увезти свою Лизу, но та от сильных переживаний внезапно заболела, в бреду беспрестанно повторяла дорогое имя, графиня разгневалась, влюбленных разлучили... Какое сердце это выдержит?!
И Зизи еще долго представляла себе все перипетии этой истории, воображая всё новые подробности, представляя всё новые повороты... И как-то раз, набравшись смелости, но внутренне замирая, произнесла роковое имя. Однако Лизавета Ивановна лишь слегка поджала губы и приказала одеваться для прогулки .