- Зизи, принеси мое рукоделие и тот роман, что третьего дня прислал Лев Григорьич, почитай мне до обеда.
Худенькая девушка с бледным лицом и такими же бледными льняного тона волосами встала и пошла в соседнюю комнату. Вернувшись, поставила корзинку с рукоделием на затейливый столик-бобик, инкрустированная деревянная поверхность которого представляла холмистый среднерусский пейзаж, села в кресло и высоким голосом, напоминающим заливистый колокольчик, стала читать.
Роман начинался с пространного вступления, излагавшего историю славного рода эсквайра Джона Гилла. Упоминались средневековые предки героя, остервенело сколачивавшие фундамент будущего благосостояния, затем автор перешел к временам менее отдаленным, описав таинственную историю женитьбы прадедушки... Казалось, вот-вот явится и сам Джон, но сюжетная линия ветвилась, затягивалась в узелки, круто поворачивала в сторону... Лизавета Ивановна, сначала увлекшись содержанием, постепенно отодвинулась душой от слишком затейливого повествования, и тупая игла привычно завозилась в ее сердце.
Как счастлива могла бы она быть!.. Воображение привычно нарисовало ей картины семейных радостей, очаровательных сюрпризов, и легкий румянец залил щеки, а глаза наполнились сиянием.
Но потом она вспомнила всё, и уже другой жар - обиды, бессильного негодования - заставил пылать ее лицо. Зизи бросила быстрый сострадающий взгляд и тут же опустила глаза к странице.
Лизавета Ивановна ничего не заметила. Она вновь оказалась в той сырой метельной ночи, когда впервые никак не могла дождаться конца бала и два-три раза поймала загадочные взгляды дам, прежде не отличавших ее от неодушевленных предметов. Только старая графиня была, как всегда, бесстрастна и в положенный срок - ни раньше, ни позже - велела отправляться домой.
Лизавета Ивановна плохо помнила обратную дорогу и то, как оказалась, наконец, у себя, зато дальнейшее врезалось в ее сознание твердо и навсегда. Вбежав в комнату, она поставила свечу и огляделась. Никого не было. Снова медленно и подробно обвела спальню взглядом, и что-то безнадежно стало в ней обрываться, но тут дверь скрипнула, и возник он.
Даже в полумраке было видно, что он бел как полотно, а глаза сверкают, будто у лихорадочного. Наконец из его губ прозвучали роковые слова. Она не могла пошевелиться, и только глаза становились всё больше, а кровь совсем отлила от лица. "Я не хотел... не хотел... я не хотел..." - звучало у нее в ушах.
Непонятным образом одна часть ее сознания съежилась и замерла, а другая, наоборот, действовала необыкновенно ясно. Лизавета Ивановна четко и толково рассказала ему, как покинуть дом, присела на кровать, чтобы подумать, как же теперь быть, - и потеряла сознание.
Обморок перешел в нездоровый сон, разбудили ее шум и беготня за стеной, и несколько дней она провела словно в душевной каталепсии. Потом смутно вспоминала, как вдруг увидела над собой серое петербургское небо и суетящихся рядом барских девушек, брызгающих водой ей в лицо... Видимо, обморок повторился в церкви, где она неожиданно узнала его в подошедшем к гробу чужой деревянной походкой офицере.
Однако стойкая молодая натура взяла свое, Лизавета Ивановна стала понемногу оправляться, неизбежные хлопоты требовали внимания, и тут проявились качества, которых в ней никто не подозревал. Она быстро входила в самые сложные и запутанные дела, ее распоряжения были разумны и казались единственно возможными... Лизавета Ивановна не позволяла себе ни сомнения, ни слабости.
Как-то незаметно всё чаще стал оказываться подле нее любезный молодой человек, на которого она поначалу не обращала никакого внимания. Но однажды он дал ей дельный совет в весьма затруднительной ситуации, она удивилась и про себя отметила это... Потом как-то всё сладилось само собой, она вышла замуж, устройство семейного гнезда целиком поглотило молодую женщину, события той страшной ночи уходили на периферию сознания, но тупая игла прочно засела где-то внутри. И сейчас перипетии чужой выдуманной судьбы вновь вызвали эту боль.
Но Лизавета Ивановна привычным усилием задавила ее, удвоив внимание к содержанию романа, - и тут слуга доложил, что Петр Никодимыч вернулись из присутствия и кушать подано. Зизи дочитала фразу, Лизавета Ивановна убрала
рукоделие в корзинку, и обе направились в столовую: барыня впереди, ее бедная родственница чуть сзади.