— Добро пожаловать, Анна Викторовна Горшкова. А какой же вас дом интересует, Анна Викторовна? — кутаясь в теплую оренбургскую шаль, подарок дочки на юбилей, поинтересовалась Зинаида Олеговна у стоящей перед ней женщины.
Та протянула сложенную вдвое бумажку.
— Ага… Тот, что у нас испуганный, — протянула Зина.
— Что значит испуганный? — подхватив чемодан и следуя за провожатой, спросила женщина. Она была на удивление легко одета — весенние, на шпильке, сапожки, брючки из тонкой, струящейся ткани, какая–то блузка и пальто. А на дворе–то начало марта только, снег даже и не думает таять.
«Не по сезону шуршишь, пакетик!» — усмехнулась про себя Зинаида, а вслух сказала:
— А сейчас сами увидите. У нас тут все дома особенные, с характером что ли… Так Ванечка, архитектор, задумывал. Ну идемте, что же вы?
Зина обернулась, потому что сзади вдруг прекратился цокающий звук каблучков.
— Извините, просто ногу подвернула, — смутилась гостья.
— Ну осторожно шагайте тогда. Хотите, обопритесь на меня… — с готовностью подставила свою руку Зина.
— Не буду я ни на кого опираться. Лучше бы дороги расчистили как следует! Людей приглашаете, а условия не создаете… — Аня тащилась вслед за проводницей, волочила за собой чемодан. Колесики то и дело застревали в снегу, буксовали. А потом одно и вовсе подвернулось. — Вот ч ё р т! — выругалась Горшкова.
Зинаида вздохнула.
Вот вечно эти постояльцы недовольны! То холодно, то жарко, то белье постелили с запахом «морская свежесть», а им надо, чтобы «орхидеи», то темно, то слишком светло, то ванна маленькая, то вода не слишком кипяток из крана льется, то звезды на небе не показывают, а в рекламе обещали звездопад, но вот туч нагнали, как же так… А Зиночке оправдываться, держать ответ за всех — за строителей и проектировщиков, за ландшафтных дизайнеров и поваров, что завтраки по домикам развозят, за… Да за всех! А Зина одна, как перст! Дома у неё только котейка Степан, суровый усатый перс, недотрога и бука. Вот как так жить прикажете?!.. Надо штат расширять, а то Зинаида Олеговна скоро совсем умается, да ещё кости ломит, грипп что ли…
— Надолго к нам? Ах да, у вас в ваучере значится, что на неделю. В отпуск? Места у нас для отпуска хорошие, и озеро есть, и беседки для томных мыслей, и библиотека, если что, имеется. И…
— Спасибо. Я не в отпуск. Просто так пожить, — отвернулась Аня, как–то боком потащила свой чемодан.
— А звать вас как? Ах да, Анна Викторовна… — Зина, постоянно всё забывающая, скосив глаза, рассматривала гостью. — Ну вот, глядите, этот дом у нас удивленный. Видите, какие у него глаза, то есть окна! А внизу как будто рот, «Ооооо!» кричит. Ваня так специально сделал. Его проект коттеджного поселка на конкурсе победил, вот и построили. Так сказать, дома с душой. А вон тот дом смеется, ему даже рот хотели кирпичиками красными выложить, но по проекту там панели, а все равно смеется. Вон там у нас сердитый коттеджик, нахлобучил крышу, на мой взгляд темноват, но Ванька так задумал, у него…
— Я поняла, проект. Знаете, давайте без этих вот сказок. Оставьте их для семейных заездов и пятилетних детей. А я просто хочу провести спокойно время, — грубовато одернула провожатую Аня.
Зинаида поджала губы.
— Ну не надо, так не надо. Было бы предложено… Тоже мне, понаедут из своих столиц, все гордые, независимые, куда деваться! Манерам их не учили, поди! На шпильках только ходить умеют! — проворчала она тихо, но достаточно для того, чтобы Аня её услышала.
— А чем вас не устраивают мои каблуки? Вам тоже можем такие раздобыть. Да только вот по вашим дорогам, что Ванька ваш проектировал, на них особенно не походишь. Хоть бы песком посыпали что ли! — Анна Викторовна поскользнулась, схватилась рукой за Зинино плечо. — Извините.
— Ничего, бывает. Все мы люди, все человеки… — как–то задумчиво сказала Зинаида, внимательно поглядела Ане в глаза, кажется, прямо ей в душу нырнула, и вдруг свернула на другую аллею.
— Куда?! Вы же сказали, нам прямо, в ваш «испуганный» дом! — Аня едва поспевала за провожатой. Мерзли в тонких перчатках руки, аккуратная до этого прическа от падающего снега испортилась, волосы повисли лапшинками, липли к щекам. Аня замучилась их убирать. И зачем она сюда поехала?! Сидела бы дома, в пустой квартире, пила, ведь от горя всегда все пьют, хотя Ане алкоголь нельзя, она от него совсем разум теряет… Ну вот, сидела бы, ругала бы мужчин, всех до единого, плакала навзрыд, ведь её же бросили. И все кругом были бы виноватыми, даже эта Зинаида тоже виновата! И Ванька её тоже виноват, он тоже наверняка кого–то бросал!
— В том доме прорвало трубу. Мы идем в другой, — пояснила Зина.
— Как прорвало? Когда? Вы же только что… — растерялась Аня.
— Только что. Мне по рации передали. Идемте, ну же! Скоро снегопад разойдется, вообще потеряетесь! — скомандовала женщина, выхватила у Ани ручку багажа, сама впряглась в него, пошла, согнувшись, но довольно уверенно. — Ну вот! Заселение после шести, конечно, но я вас впущу. Так… Так…
Остановились у высокой деревянной калитки, над которой весело горел желтым одуванчиком фонарь. Калитка не поддавалась, вредничала как будто, а как только Аня все же сунула в проход ногу, шлепнула по ней, не больно, но весьма некрасиво. Анна Викторовна оттолкнула дверцу в сторону, засопела, пошла к крыльцу. Поднимаясь по ступенькам, споткнулась, как будто под ноги деревяшку сунули, чуть не упала, хорошо ещё, что Зина гостью под локоть подхватила, а то бы лежала Горшкова на притоптанном снежке со своими каблучками…
Поковырявшись рукой в необъятном кармане, Зинаида Олеговна извлекла оттуда ключи, сунула один в замочную скважину.
Анна топталась сзади, вздыхала, отряхивалась. Какая, в сущности, разница, в каком доме жить! Это только коробка, деревянная коробка для того, чтобы спрятать одного человека от другого, создать видимость своего пространства.
А своего у Ани долго ж не было. Сначала детский дом с семи лет, потом общага, общая кухня и ряды раковин в душевой. Шум, хождения, гости, посиделки, скандалы, примирения, общие праздники, платья одни на четверых… Потом наконец съемное жилье, отдельное, коробок, табакерочка, но зато со стенами, загораживающими тебя от других.
А хотелось своё… Официально–то квартира была, но там живет очередной материн муж, не на улице же ему обретаться… Аня туда не ездит, противно. Матери уж нет лет пять как, а он, дядя Лёня, всё живет. Можно, конечно, вызвать полицию, выгнать его оттуда. Но Ане не хватает духа. Она боится этого Леонида…
Когда Аня окончила учебу, устроилась на работу, то постепенно оказалась на хорошем счету у начальства, потихоньку поднялась, и вот уже у неё квартира, своя, пусть небольшая, не новостройка и окна не в пол, а как у всех простых людей, но своя. Мечта сбылась! Пусть в кредит, но Анна была на седьмом небе от счастья. И тогда в её жизни появился Юрик. О любви он никогда не говорил, намекал только, целовал и баловал, цветы дарил, на море вместе ездили, правда, за Анин счет, ну ничего, какая разница, кто платит?! Сегодня она, а завтра он… Потом Юра попросил у Аньки взаймы триста тысяч, клялся, что на благое дело, какой–то его дальней родственнице надо сделать операцию…
А дальше всё банально. «Прости, мы разные люди. Деньги вышлю, как только, так сразу…»
И тогда Аня обозлилась на весь свет. Раз он, свет, её не любит, вот и мать её в детдом сдала, и в любви не везет, значит, и Ане незачем быть доброй. Злой жить–то легче!
Перессорилась со всеми подругами, на работе тоже чуть до скандала не дошло, вовремя начальница домой отправила и велела ехать в «Рай для души», небольшой коттеджный поселок, только открывшийся и пока выставивший за аренду совершенно смешные деньги. Анна сначала удивилась, ведь дома, судя по картинкам, современные, с удобствами, не палатки в чистом поле, а цена на них грошовая.
— Да вы не думайте, всё нормально у нас, просто люди о нашем поселке ничего не знают, вот хотим рекламу сарафанным радио, так сказать, сделать. Вы отдохнете, расскажете потом друзьям, те тоже приедут, отдохнут, так и пойдет, — пояснила какая–то девочка Ане по телефону, когда та уточняла детали.
Анна, конечно, отругала девчонку, сама не знает, за что, но поездку оформила и обещала накатать про «Рай» большую статью в журнале, где сейчас работает, с фотографиями и честным отзывом.
— Ну это же прекрасно! — воскликнула менеджер. — Милости просим!..
И вот уже Аня стоит на крыльце снятого домика, а Зинаида изо всех сил пытается отпереть дверь, но не выходит.
— Что? Уже замки сломались? Быстро что–то у вас тут всё в разлад пошло! А так расписывали по телефону, будто на высшем уровне всё! — сварливо бубнила Аня, хотела ещё что–то сказать, но тут ей на голову, — как только вышло так?! — упал с крыши снег, завалился за ворот пальтишка, присыпал лицо, повис на бровях белыми гусеницами.
У Ани от холода перехватило дыхание, она ойкнула, принялась отряхиваться.
А Зинаида, тоже помахивая перчатками, погрозила кому–то кулачком:
— Не балуй! Совсем совести нет! — прошептала она, ударила по дверному косяку. — Человек устал, приехал к вечеру, нервы ни к… Только у тебя и остановиться можно, ну!
Продолжать Зинаида не стала, потому что замок наконец поддался, тяжелая, из толстых досок дверь открылась. За ней была дверца потоньше, красивая, светло–бежевая, с резными вставками.
Зина включила свет в прихожей.
— Анна Викторовна, заходите скорее! Тут тепло, мигом отогреетесь. А пальто снимите, я вытрясу. Ну что вы там стоите?
А гостья и сама не знала, чего ждет. Уж и чемодан её вкатился внутрь, и пахло оттуда вкусно — деревом, смолой, немного краской и яблоками. А зайти сил нет…
Что–то промелькнуло в памяти, родное, мягкое, точно кошка хвостом по душе провела или пёс лизнул своим шершавым языком… Но не ухватить воспоминание, ушло в темноту.
— Давайте, давайте! Вот тут у нас угги есть, вам по размеру будут. Наденьте, Аня! — почему–то назвала её просто по имени Зинаида, погладила по плечу.
Гостья послушно разулась, сунула ноги в теплые ботиночки, но тут же вынула обратно, подпрыгнула.
— Чего? Жмут? — кивнула Зина.
— Нет. Там внутри что–то, опилки какие–то! Да что же это такое?! И окно настежь! Отличный сервис, просто заглядение! — протопала Аня в гостиную, отстукивая пятками военную дробь. — Ну ждите отзыв, напишу, ничего не утаю!
Зина всплеснула руками, покачала головой.
— Случайность! Ну простите, плотник утром дверь чинил, накрошил, да я вот… Вот, вытрясла, вы наденьте все же! Я на кухню пойду, чайник поставлю. Вам, Аня, надо поить чай с медом. … Ах ты, Господи! Да не обижает она нас, ты чего?! Всё хорошо же, перестань! — бурчала Зинаида.
Анна Викторовна тем временем махнула рукой. Делайте, что хотите! Только чай с медом она не любит, и всей этой жалости ей тоже не надо. Пусть просто все делают свою работу!
Зина проворно наполнила чайник, зажгла конфорку и, пока нагревалась вода, села за стол, принялась разглаживать рукой и без того идеальную скатерть.
— Ты вот зря… Зря сердишься. У людей всякое бывает! Ну не похвалили тебя, так что теперь, колючки выпускать? Не надо. Мы не такие. Для хорошего мы, понимаешь?
Она говорила тихо, почти шепотом. Аня удивленно смотрела на неё из коридора. Не хватало ей ещё полоумных хозяев до полного счастья! Вот ведь выдался денек!..
— С кем вы говорите? Что вы стол наглаживаете? И вообще, спасибо, дальше я сама, вы идите. Я хочу отдохнуть! — строго распорядилась Аня, глядя на грустную Зинаиду.
— Да. Да, конечно. Хорошо. Если что–то будет нужно, вы звоните. Телефон там, на стеночке. Доброй ночи! Вот, я нам уже налила чаю, вы попейте…
Зина засуетилась, ушла, моргнули под потолком лампочки. Аня села, хмуро уставилась на черноту за окном, потом наконец взяла чашку, хотела попить, но тут как будто кто–то толкнул её внизу, Аня покачнулась, вода плеснулась на стол, намочила скатерть.
— Да чтоб тебя! Уууу! — Аня топнула ногой, плюхнула чашку на стол, принялась вытирать мокрое пятно, потом махнула рукой, отвернулась.
У неё вообще ничего не получается. Вот даже чай попить — и то проблема! И никому она не нужна, Анька! Зачем её вообще родили?!
Гостья опять схватила чашку, пнула ножку стола, тот как будто хотел лягнуться в ответ, но удержался, только скатерка чуть вздыбилась, а гостья уже пошла в комнату, уселась в кресло. На журнальном столике лежали какие–то книги, открытки с видами Москвы, путеводители по достопримечательностям и меню местного кафе. Удобно, красиво, рай для души! Но Ане почему–то это показалось противным, она собрала рекламные проспекты в стопочку, отодвинула подальше, поставила на их место чай. Пока откидывалась обратно на спинку кресла, ударилась локтем о какую–то деревяшку. Но ведь не было тут её! Не было, а вот подлезла все же под руку… Больно и обидно.
— Плохие дома, плохой ваш рай, из рук вон! — буркнула Аня…
Что–то наверху, на втором этаже, упало, покатилось, потом всё затихло.
«Вот так и будешь всю жизнь бегать!» — вспомнила Аня последнее, что сказала ей подружка, Янка, когда Аня позвонила ей в слезах, сообщила, что её бросил Юрка, что он нашел себе другую, а Аню списал за ненадобностью, как старый баркас. Такой она видела недалеко от порта. Тот уже давно валялся на берегу, перевернутый, белесый, поросший солью и кое–где уже прогнивший.
Так и Анька теперь, уже не девочка, хотя ещё храбрится, уже не свеженькая, замоталась на работе, там не доспала, здесь не доела, в выходные просидела за монитором, считала, писала, глаза сломала, теперь вот очки носит, слепая старая курица.
Да, Юрик так и сказал, что Аня — слепая старая курица. А все потому, что она купила ему не те сигареты. Ну перепутала, не рассмотрела…
— …То есть вчера тебя всё устраивало, а сегодня уже не гожусь? — горько усмехнулась женщина, сев напротив Юрика, пока тот доедал солянку. Юра очень любит солянку, и чтобы с сосисками, какие–то воспоминания из детства. А вот Аня терпеть не может запах тушеной капусты, но терпела ради него… Или ради себя, чтобы не быть одной. А выходит, что зря! Получается, что чем больше ты жертвуешь, тем меньше тебя становится, и потом ты вовсе исчезаешь, начинаешь только раздражать, как мелкая, черная дрозофила.
— Ой, вот только не начинай! — вытер губы салфеткой Юра, поднял на Анну глаза, ожидая чай, не дождался, пришлось наливать самому. — Ты же всё сама понимаешь! Мы столько раз об этом говорили: никто ни к кому не привязан, все свободны. Я захочу уйти — ты меня не держишь, ты захочешь…
Тут он как–то замялся, сделал вид, что ищет в шкафчике сахарницу.
Аня несколько раз пыталась разорвать их с Юриком связь, даже встретила кого–то другого, как будто надежного, с серьезными намерениями, попросила Юру съехать, но он тогда почему–то не мог, просил не выкидывать его, как щенка, потом слово за слово, и уговорил Аню принять того, другого, за пустое увлечение. А вот с Юрой у них — это настоящее, это навсегда.
Анька повелась, глупая. Или просто боялась потерять, что имела, пойти дальше. Её и так всю жизнь мало любили, а тут Юра, Юрочка, солянка через день и манная каша по утрам.
Юрик любит манку, и Аня научилась варить её без комочков, в идеальных пропорциях, подает всегда с вареньем и кусочками банана.
«Подавала! — поправила себя Аня. — Теперь этим станет заниматься другая женщина!»
Когда Анна совсем расклеилась, устроила истерику, что, мол, любит Юрку, жить без него не может, он пояснил ей, что последние полгода живет тут, с Аней, в качестве гуманитарной помощи.
— Что это значит? — тихо спросила она.
— А то, что бросить тебя жалко было. Ну куда ты без меня, недотепушка моя… — охотно пояснил Юра.
«Недотепушка» со своей квартирой, машиной и счетом в банке была, и правда, видать, недалекого ума, раз так ничего и не поняла.
Юра задолжал ей триста тысяч и пропал. Он больше не мог оказывать ей ту самую помощь, гуманитарную…
— Да ты просто ему больше не нужна. Он попользовался тобой, Анька, а потом нашел кого–то ещё, — Яна рубила правду–матку. — И нечего плакать! Иди в полицию, скажи, что сбежал, украл деньги. Аня, таких надо ставить на место тут же! А ты опять расплескалась своим горем…
Аня не пошла в полицию, обругала Яну, сняла домик вот в этом коттедже, сбежала от настоящего мира в царство деревянного сказочного уюта, скрипучих лестниц, побеленных печей, льняных занавесок и дубовой мебели.
И вот теперь сидит и злится на себя, Юрку, Яну, этот «Рай для души».
Ах, да, у нее же в кармане пальтишка остались Юрины сигаретки, те, что она по ошибке купила.
Закурить что ли?
Аня встала, решительно прошла в прихожую, споткнулась о порожек, отбила палец на ноге, застонала от боли и обиды.
— Дерешься со мной, да? С характером? — крикнула она куда–то вверх, той самой душе дома, про которую Зинаида говорила, что она живая. — А я сейчас как топор возьму, да как порублю все твои красивые стульчики и фанерочки, будешь знать, как пинаться!
Аня не стеснялась, кричала, угрожала, топала ногами, стучала кулачком по двери, а потом входная дверь сама собой распахнулась, за ней и вторая, Аня осторожно позвала Зинаиду, выглянула наружу.
Сзади её как будто кто–то толкнул, так и полетела постоялица в сугроб в уггах, блузке, легких брючках и с пачкой сигарет в руке.
Аня вскочила, забарабанила в дверь, но та захлопнулась. Сквозняк…
— Эй! Открывай! Я тебе сейчас!..
Анютка скомкала снежок, бросила его в окошко, потом ещё и ещё один. Те ударялись о стекла, отскакивали, шлепались на дорожку.
— Помочь? — услышала Аня за спиной, вздрогнула, застыла, потом медленно обернулась.
У забора её коттеджика остановился снегоход, с него соскочил какой–то мужик в дубленке, меховой шапке, неопределенно–серого цвета штанах и в валенках.
— Помочь? Мне? — Аня расхохоталась, ей вдруг стало очень смешно, и ещё почему–то немного качало. — Гуманитарно? Как Юра?
— Женщина, при чем тут ваш муж? Я говорю, дверь захлопнулась, а вы раздетая. Помочь? У меня есть запасной ключ! — громко пояснил мужик из снегохода, как будто Аня глухая или туго соображает. На всякий случай он показал ещё и связку ключей.
— А нет мужа и не было, — Аня слепила ещё один снежок, кинула в фонарный столб, попала. — Бинго! У меня, понимаете, венец этого… Как его… Безбрачия. Моя мать была с мужчинами несчастна, меня сдала в детдом, когда мне было семь, я ей мешала строить личную жизнь. Обещала забрать, как только станет счастливой. Не срослось. А я ждала, терпела, маму жалела. Зря. И я вот тоже теперь…
Аня села на скамейку у ворот, пожала плечами, поморщилась, потерла лоб. Чего ж так кружится голова, и соображать трудно?..
— И вы тоже сдали ребенка в приют? — спросил мужчина, прошел в калитку, сел рядом с Анной.
— Нет, что вы! Я даже не родила никого! — отмахнулась она.
— Ну и слава Богу! — радостно ответил ей мужчина в дубленке, погрозил кому–то кулаком.
— Мне тридцать один, а вы говорите, что «слава Богу»? Я угробила свою жизнь на Юрика, его солянки, манки и простуды, а теперь он ушел, потому что я уже не юна, и вы говорите, что это хорошо? Нет! Неееет! — Аня вскочила, замахала перед носом незваного гостя пальцем, хотела толкнуть его, но тут ей в физиономию прилетел снежок, потом второй.
— Вы что деретесь? Вы все здесь меня бьете! — задохнулась от возмущения Анька. — Сначала ступеньки, потом кресло, двери, теперь вот вы! А кто вы вообще такой? — осведомилась она, отойдя на два шага. Покачнулась, ухватилась рукой за торчащий из–под снега колышек.
— Я — Ваня, Иван Сергеевич. Да вы не беспокойтесь, пойдемте домой, а то холодно же! — мужчина попытался взять Аню за руку и увести в тепло, но она вырвалась, гордо отвернулась.
Больно надо, чтобы её тут спасали от переохлаждения! Сама теперь она будет жить, без этой всей помощи!
— Тургенев? — ехидно спросила она.
— Да при чем тут Тургенев?! Моя фамилия Звягинцев. Вы выпили, да? Бывает. Идите в дом, так лучше! — не отставал противный Ванька.
— Точно! Вы — Ваня, Зинаида говорила, что вы все эти домишки придумали, да? Ах какой вы, Ваня, затейник! Дом удивляется, дом смеется, дом спит, дом хитрит… — стала тыкать рукой на стоящие в полутьме домики Аня.
Их окошки или вставки на фасаде, и правда, то, кажется, улыбались, то спали, закрыв шторки–жалюзи, то весело раскрывали рот–веранду, то ворчливо кособочили крышу.
— Ну… — протянул Иван.
— А без «ну»! Глупо все это и некрасиво, поняли? Вот так!
— Про дома придумала Зинаида Олеговна. Ей так нравится, и я не против. Да вы точно пьяны! — кивнул Ваня. — А я думаю, что ж вы так окосели–то! Идите домой, проспитесь!
Он попытался проводить её к дому.
— Я сама буду решать, что и когда мне делать! Уберите от меня свои руки. Немедленно уберите! — Аня стала брыкаться, повалилась в снег, застонала от того, что стало холодно ногам.
— Вот и начните уже сами решать! А то, похоже, за вас постоянно это делал кто–то другой, а вы сами себя привязали на шнурок и велись! — строго сказал Иван Сергеевич, отпер двери, потом ушел с участка, сел в свой драндулет и укатил.
Аня растерянно оглянулась, медленно пошла к крылечку, заплакала, схватилась рукой за перила. Те оказались теплые, влажные, совсем не замерзшие…
Умывшись и наскоро сварганив себе ужин из того, чем заботливо затарили холодильник к её приезду, Анютка переоделась в пижаму и улеглась на кровать, натянув одеяло до самого подбородка.
Из форточки дуло, женщина подумала, что надо бы закрыть, но сил уже не было, уснула.
Форточка закрылась сама. А к Аниным ногам тихонько проскользнул светло–рыжий, похожий на лучик лунного света кот, улегся, стал греть её, сам задремал, но то и дело вскидывал голову, охраняя хозяйку.
Такой кот был у Аниного деда, Матвея Павловича. Мать одно время привозила ему внучку, оставляла на месяц, полтора. Аня это время забыла, маленькая была… А когда деда не стало, мама продала его дом, деньги то ли пропила, то ли спрятала, Аня так и не знает…
И кот куда–то делся. Аня хотела его забрать себе, уговаривала маму.
— Да нет его там, Анька! Ушёл или тоже по мер. Отстань! — И Аня оставила маму в покое…
Из её жизни уходили все, кто сначала её как будто любил — дед, кот, мама, Юрик. Почему?
— Почему? Почему, а? — Аня проснулась от того, что кто–то лижет её руку, и от собственного голоса.
Кот и женщина внимательно посмотрели друг на друга, потом оба повернулись к окну.
Там уже рассвело, било в чистые, прикрытые шторами стекла солнце.
— И как тебя зовут, а? — спросила Аня, села. — Ты от дедушки?
Кот ничего не ответил, бухнулся набок, подставив хозяйке нежное, с белой шерсткой пузико.
Дед велел быть с Анькой поласковей, да и Барсик уже не молодой, девятая жизнь пошла. Надо поберечься. Ну и Анютку согреть!..
Дом покряхтел, как будто примиряясь с тем, что воевать с постоялицей больше не нужно, потом приподнял наличники–бровки, прищурился спущенными римскими шторками, задымил трубой. Он ещё молоденький, домик–то, подросток, сам задиристый, и своих родителей, которыми считал тетю Зину и Ивана Сергеевича, в обиду давать не хотел. Аня приехала, ругалась, всё ей не так! Зачем она на Зиночку ругается?! Вот домик и вредничал.
И кто не верит, что у дома есть душа, тот просто её не услышал, а она есть! Стук часиков, скрип половиц, запахи, солнечный зайчик на потолке, образок в углу, сундучок у кровати — во всём душа, и чем добрее хозяева, тем теплее она, ласковее…
… Аня пошла завтракать. Голова что–то немного болела, что же вчера было?!
Ладно, было и было. А перед этим Иваном она извинится, если ещё его встретит. У него получились хорошие дома, добрые. Рай — не рай, а приятно! Впервые в жизни Ане просто так приятно начать свой день, в этом поселке, заварить чай и жевать на ходу булку. И никакой манки с вареньем. Господи, хорошо–то как!.. Дальше, конечно, будет труднее, нахлынут воспоминания, но и это переживем, правда, Барсик?..
… — Зинаида Олеговна, а это вы новенькую нашу вчера «того»? — щелкнул по своей шее Ваня, налил себе и женщине кофе.
— Ну… Так я это… Я себе в чай плеснула коньячку, а то продрогла что–то, но эта Горшкова меня выгнала, видимо, мой элексир выпила сама. Кто ж знал, что её так развезет?! Я думала, посидим, поговорим по душам, а она разбушевалась. Неприятная женщина! — подвела итог Зина.
— Нормальная она женщина. Отогреть только надо! — нахмурился Ваня.
— А кто ж отогреет, вы что ли, Иван Сергеевич? — усмехнулась Зина.
— Надо будет, и отогрею. А вы почту сегодня проверяли? Заезд ожидается? — одернул догадливую коллегу мужчина.
— Да не проверяла я ничего. Я же тоже потом чай попила, спала, как младенец! Ну сейчас! Сейчас всё сделаю. Ешьте, Иван Сергеевич. А то вам ещё же отогревать…
Зинаида Олеговна вскинула двусмысленно бровки, вздохнула томно и юркнула за дверь до того, как Ваня сказал ей что–то строгое, обличающее.
А что она–то?! Она ничего! Её, Зинино, дело маленькое, знай себе, наблюдай, как вокруг течет жизнь, и люди добреют, отогреваются…
Ближе к полудню Иван Сергеевич Звягинцев уже катал Аню и ещё каких–то старичков, живущих в соседнем домике, на санях, все смеялись, что–то кричали, жмурясь от солнца, а Барсик мирно сидел на подоконнике и наблюдал. Его девятая жизнь пройдет рядом с Аней, как и хотел дедушка.
Домик довольно хлопнул форточкой, поудобнее устроился на солнышке, как пушистый цыпленок. Упала с крыши горсть снега, Барсик поморщил нос и улегся спать. Во сне он увидит деда и всё ему расскажет…
Благодарю Вас за внимание, Дорогие Читатели! До новых встреч на канале "Зюзинские истории".
Ваша Любовь
