Удивительный всё-таки писатель — Юрий Коваль. Вроде бы — советский-детский, но совсем не советский и вовсе не детский. А если разобраться, то и не писатель, — не только писатель, не столько писатель. Поэт, художник, странник, фантазёр.
Скиталец по мирам.
Иронично застрявший где-то между «сказочниками» Шергиным с Писаховым и россыпью «охотников» от Аксакова и Тургенева до Пришвина и Соколова-Микитова.
Хотя у него и охота особенная, и сказки свои, и ничьи больше — юрийковальские.
Почитайте, увидите сами.
А чтобы вот так сразу не испугаться, начните с малого — буквально — с коротких его рассказов, а потом уже, если почувствовали своё, переходите к чему-то более существенному и сложному, в таком примерно порядке:
Читаем Коваля
«Чистый Дор»
— Как называется ваша деревня? — спросил я.
— Чистый Дор.
— Чего Чистый?
— Дор.
Дор… Такого слова я раньше не слыхал.
— А что это такое — Чистый Дор?
— Это, батюшка, деревня наша, — толковала Пантелевна.
— Понятно, понятно. А что такое дор?
— А дор — это вот он весь, дор-то. Всё, что вокруг деревни, — это всё и есть дор.
Я глядел и видел поле вокруг деревни, а за полем — лес.
— Какой же это дор? Это поле, а вовсе не дор никакой.
— Это и есть дор. Чистый весь, глянь-ка. Это всё дор, а уж там, где ёлочки, — это всё бор.
Так я и понял, что дор — это поле, но только не простое поле, а среди леса. Здесь тоже раньше был лес, а потом деревья порубили, пеньки повыдёргивали. Дёргали, дёргали — получился дор.
- Ещё: «Полынные сказки» (где среди прочего — «Сказка про тигрёнка на подсолнухе»)
«Недопёсок»
Настало наконец-таки время поговорить о старике Карасёве, о ковылкинском человеке с небритою бородой и носом кисельного цвета.
Старики такие есть во всех деревнях. Они сторожат колхозные сады, подшивают валенки. Этими делами занимался и старик Карасёв — и сад стерёг, и валенки подшивал. Короче, это был обычный старик, и только одна черта отличала его от всех других стариков.
Старик Карасёв был колдун.
Впрочем, разобраться в этом деле — умеет Карасёв колдовать или нет — никто толком не мог.
Печник Волопасов спросил как-то:
— Ну что, дедок, ты вправду, что ль, колдовать умеешь?
— Колдуем помаленьку, — ответил на это старик Карасёв.
— Да ладно врать-то, — сказал печник.
Карасёв равнодушно улыбнулся и вдруг глянул на печника через левое плечо. Волопасов вздрогнул и отошёл в сторону сельсовета.
А на другой день на шее у него выросла болячка.
С каждым днем болячка разрасталась, и жена Волопасова уговаривала его пойти к старику повиниться.
— Против колдовства имеется наука! — возражал Волопасов.
Он купил йоду и стал смазывать им болячку. Научное лекарство вступило в борьбу с колдовской болячкой и в конце концов, конечно, победило.
Но не болячками удивлял старик Карасёв белый свет. Главная сила его заключалась в другом: старик Карасёв видел колеса!
Что это за колеса, Карасёв и сам толком объяснить не мог. Но, по словам его, получалось, что возле каждого человека имеется в воздухе какое-то цветное колесо. Вроде радуги.
- Ещё: «Шамайка»
«Самая лёгкая лодка в мире»
— Поговорим, — шепнула Клара.
— Говорить я с вами не намерен.
— Почему?
— Потому что вы — гидра. Приехала с Орловым, а целуется со мной.
— Я приехала к вам.
Клара застыла, замерла. Глаза её то меркли, то переливались. Вдруг она выхватила из волос ромашку и бросила на землю. Бросанье ромашки как-то притормозило меня. Раздражала всё-таки эта ромашка, привнесённая летающей рукой.
— Возьмите меня в лодку, — шепнула Клара. — Самая легкая лодка в мире — это смысл жизни. Возьмите меня.
Клара прикрыла глаза, отчего ещё сильней заблистала под ресницами какая-то ртуть.
— А как же капитан-фотограф?
— Мне надо в лодку, — шептала Клара и тянулась ко мне.
— А куда ж я дену капитана? — ошеломлённо твердил я и уже тянул к ней губы, подобно степному дудаку, хотя откуда же у дудаков губы, у них же эти, клювья…
О господи, не всё ли равно — клювья ли, губы, всё это ерунда, ромашка, Папашка, борьба борьбы с борьбой… Нет, но поцелуй всё-таки странный фрукт — не груша ли он? Впрочем, с чего это, почему это поцелуй — фрукт? Он совсем непохож на фрукт. Кто же он? Не дерево ли?
- Ещё: «Пять похищенных монахов»
«Суер-Выер»
Я совсем забыл сказать, что с нами тогда на борту был адмиралиссимус. Звали его Онисим.
И многим не нравилось поведение адмиралиссимуса. Герой Босфора, мученик Дарданелл, он совсем уже выжил из ума, бесконечно онанировал и выкрикивал порой бессвязные команды, вроде:
— Тришка! Подай сюда графин какао, сукин кот!
В другой раз он беспокойно хлопал себя по лысинке, спрашивая:
— Где мой какаду? Где мой какаду?
Чаще же всего он сидел на полубаке и шептал в пространство:
— Как дам по уху — тогда узнаешь...
Матросы не обижали старика, а Суер по-отечески его жалел.
Стали мы подкладыватъ лоцмана Кацмана, чтоб адмиралиссимус ему по уху дал. Но лоцман отнекивался, некогда ему, он фарватер смотрит. А какой там был фарватер — смех один: буи да створы.
Навалились мы на лоцмана, повели до адмиралиссимуса.
Старик Онисим размахнулся да так маханул, что сам за борт и вылетел.
— Вот кончина, достойная адмиралиссимуса, — сказал наш капитан Суер-Выер. Потом уже на специально открытом острове мы поставили памятный камень с подобающей к случаю эпитафией:
Адмиралиссимус Онисим
Был справедлив, но — онанисим.