– Соревнования у них, – отрывисто бросила она. – По шахматам. Отец с ними. Они у нас умницы, первые места берут. Полмира уже объездили, пожалуй. Мы им все условия создали, образование хорошее даем. – Она резко перевела взгляд обратно на Марину. – А ты к нам... надолго? Или опять ветром надуло?
***
Противный скрип калитки отозвался в Марине ледяным комком под сердцем. Она стояла на пороге старого дома, того самого, из которого когда-то ушла, оставив за спиной детский плач и горечь непонимания. Восемь лет. Целая жизнь. Рука, поднятая к звонку, дрожала. Вместо звонка дверь распахнулась сама.
На пороге, подбоченясь, стояла Надежда Петровна. Время добавило ей морщин и седины, но не укротило взгляда – все того же, пронзительного и неумолимого. Марина почувствовала себя девочкой, пойманной на шалости.
– Здравствуйте, Надежда Петровна... – слова вытянулись неуверенной нитью. Она боялась эту женщину всегда, а сейчас, после стольких лет молчания и пропасти, страх сжимал горло.
Пожилая женщина замерла на мгновение, будто не веря глазам. Потом губы ее искривились в жесткой усмешке.
– О-о-о! Кого я вижу! – ее бас гулко прокатился по крохотному палисаднику. – Явилась – не запылилась! Ну-ка, рассказывай, где тебя столько лет носило, а? В золотых лимонах купалась?
Марина потупила взгляд, ощущая жгучий стыд. Пахло влажной землей и старой штукатуркой. Знакомый запах, терзающий душу.
– Далеко... – прошептала она. – Как вы здесь? Где... где мальчики? – Голос сорвался на последнем слове. Ее мальчики. Миша и Андрюшка.
Надежда Петровна фыркнула, звук был резким и обидным.
– «Где мальчики?» Хм... – Она язвительно подчеркнула слова. – С отцом. В Москве. Если бы ты хоть раз позвонила, написала, хоть как-то проявила интерес, то знала бы, где твои родные дети! Да и забыли они тебя, милочка, давным-давно. Как думаешь, нужна им мамаша, которая сдулась, как мыльный пузырь, и появилась только через восемь лет? – Голос свекрови срывался, в нем клокотала старая, невысказанная боль. – Ты пойми, я не хочу ссоры с порога. Но и молчать, глядя на тебя, не могу! Ты же их предала! Забыла! Бросила! Собственных детей!
Марина встряхнула головой, впервые подняв глаза. В них вспыхнул огонек неожиданной твердости.
– Не совсем так! – возразила она, громче, чем планировала. – Детей я оставила с отцом! С Колей! А уехала... – она замялась, – уехала, потому что надо было. Но теперь я здесь. И все будет по-другому. Я хочу их видеть! Почему они в Москве? Зачем поехали?
Надежда Петровна нахмурилась, ее лицо стало каменным.
– А ты чего тон-то поднимаешь? – зашипела она. – Думаешь, имеешь право тут кричать? После всего? С таким настроем у нас разговора не выйдет! Сама все узнавай, коли такая умная! Ишь, приехала ни с того ни с сего и начинает права качать! Как королева какая!
Мысли Надежды Петровны метнулись в прошлое. Вот так же стояла в дверях эта худенькая девчонка, когда Коля привел ее в дом. Она тогда не спорила с сыном. Пусть молодые разбираются сами. Думала, жизнь наладится. А потом – двое малышей, крики по ночам, усталость на лице сына... и вот, после рождения Андрюшки, Марина собрала сумку и ушла. Без слов, без объяснений. Как ножом по сердцу. И теперь она жалела, что не встряхнула эту девицу тогда, не заставила опомниться. Какая же мать бросает своих кровинушек? Вот такая "нерадивая" невестка ей досталась. Николаю пришлось в одиночку поднимать сыновей. Она, бабушка, помогала, как могла: то с уроками, то с обедом, то с нотациями о жизни. Так и катились годы, один за другим. Восемь долгих лет...
Марина сжала кулаки, чувствуя, как слезы подступают. Сопротивляться было бесполезно.
– Надежда Петровна... – голос ее снова стал тихим, надломленным. – Просто скажите... где мои дети? Почему в Москве?
Свекровь тяжело вздохнула, отводя взгляд куда-то за спину Марины, в пустоту палисадника.
– Соревнования у них, – отрывисто бросила она. – По шахматам. Отец с ними. Они у нас умницы, первые места берут. Полмира уже объездили, пожалуй. Мы им все условия создали, образование хорошее даем. – Она резко перевела взгляд обратно на Марину. – А ты к нам... надолго? Или опять ветром надуло?
Марина закрыла глаза на мгновение. Слово "надолго" повисло в воздухе, как приговор.
– Думаю... навсегда, – выдохнула она. – Горько... невыносимо горько было вдали от них. Ничего... ничего не сложилось там. – Она сделала шаг вперед, почти умоляюще. – Простите меня, Надежда Петровна. Я понимаю... понимаю, как виновата. Перед вами. Перед ними. Спасибо... что не бросили их.
– Да с чего бы бросать-то? – Надежда Петровна махнула рукой, но в ее голосе впервые дрогнула какая-то жилка. – Кровь наша! Они наши! А тебя... – она запнулась, – тебя никто не гнал, вот что обидно! Сама сбежала за красивой жизнью, видно!
– Виновата... – повторила Марина, и первая слеза скатилась по щеке. – Признаю. Когда... когда Коля с детьми вернутся?
– Через два дня, – ответила свекровь, после паузы. Отвернулась, делая вид, что поправляет занавеску в приоткрытой двери. – Ладно... проходи. Не на пороге же стоять. Не прогоню. Но запомни, Марина, – она обернулась, и ее взгляд стал стальным. – Если вздумаешь снова улизнуть... к детям больше не подойдешь. Поняла меня? Никогда.
– Поняла... – прошептала Марина, переступая порог. Знакомый запах дома – воска, трав и чего-то неуловимо родного – ударил в нос, вызвав новый приступ слез. – Да некуда мне больше идти, Надежда Петровна. Никого нет. Только вы... и они.
***
Два дня. Сорок восемь часов напряженного молчания, скупых фраз, тяжелых взглядов и... медленного, осторожного оттаивания. Они говорили. Не сразу, не обо всем. Сначала о бытовом: где постелить Марине (на старом диване в гостиной), что купить к приезду. Потом, за вечерним чаем, Надежда Петровна, глядя куда-то мимо, вдруг заговорила о том, как Миша в пятом классе выиграл городскую олимпиаду по математике. Как Андрюшка, стеснительный и тихий, неожиданно для всех загорелся шахматами. Как Коля... Коля очень много работал. Марина слушала, ловя каждое слово, как манну небесную, и плакала беззвучно, уткнувшись в чашку. Она рассказывала о своих восьми годах скупо, без оправданий: о неудавшейся работе в чужом городе, о тоске, о пустоте, которая росла с каждым годом. Не просила прощения снова – оно висело в воздухе тяжелым, но уже не таким враждебным облаком.
К вечеру второго дня Надежда Петровна вдруг сказала, не глядя на Марину, занятую мытьем посуды:
– Пирожки с капустой Миша любит... Андрюшка – с яблоком. Завтра испеку. Поможешь тесто замесить?
Это было больше, чем приглашение. Это был мостик. Хрупкий, но настоящий. Марина кивнула, не в силах вымолвить слова от нахлынувшей благодарности. Отношения, изломанные годами обиды и боли, начали медленно, невероятно медленно, расправлять помятые лепестки. Завтра приедет поезд из Москвы. Завтра она увидит своих кровинушек. Страх и надежда бились в ее сердце птицами с острыми клювами. Но теперь она была не одна у этого порога.