– А почему тебя это интересует? – его голос оставался спокойным, но в нем появилась стальная нотка. – Мы уже полтора года в разводе, Ольга. Полтора года, как ты нашла себе того… пианиста, кажется? Или это был художник? Уж извини, детали стерлись. – Ирония была холодной, как ноябрьский ветер.
***
Дождь стучал по тротуарной плитке набережной монотонным, унылым ритмом. Фонари, отражаясь в лужах, тянули длинные, дрожащие столбы света в черную воду канала. Максим стоял под козырьком старого книжного магазина, кутаясь в воротник темного плаща. Он смотрел не на воду, а куда-то внутрь себя, в прошлое, которое, казалось, растворилось в этом сыром петербургском вечере. И вдруг оно материализовалось.
– Максим?
Он вздрогнул. Голос. Тот самый. Мелодичный, чуть с хрипотцой, который когда-то заставлял его сердце биться чаще. Теперь оно лишь болезненно сжалось. Он медленно обернулся.
Ольга. Бывшая жена. Стояла под зонтиком цвета спелой сливы, капли дождя бисером застыли на ее кашемировом пальто. Лицо было бледным, глаза – огромными, с тщательно скрываемой тревогой. Она выглядела так же элегантно, как всегда, но в уголках губ залегли новые, незнакомые морщинки. Годы после развода не прошли бесследно.
– Ольга, – его голос прозвучал ровно, без интонаций. Как констатация факта. – Неожиданно.
Она сделала шаг ближе, запах ее знакомых духов смешался с запахом мокрого асфальта и осенней сырости.
– Я… я шла мимо. Увидела. Решила подойти. – Ложь была прозрачной, как дождевая капля на витрине. Она нервно перебирала ручку зонта. – Как ты? Как Артем? – Имя сына прозвучало как попытка навести мост.
– Живем. Артем – отлично. Заканчивает четвертый класс, гоняет в футбол. – Максим не отводил взгляда. Он видел, как она напряглась, ожидая большего. Большего он давать не собирался. Между ними повисло тяжелое молчание, наполненное шумом дождя и гудками машин на мосту.
Ольга глубоко вдохнула, словно набираясь смелости. Ее рука в тонкой кожаной перчатке нерешительно потянулась вперед и коснулась рукава его плаща. Легкое прикосновение, но Максим ощутил его, как удар током – воспоминанием о другой жизни.
– Максим… – ее голос стал тише, почти шепотом, – скажи честно… у тебя… у тебя кто-то уже есть?
Вопрос повис в сыром воздухе. Максим медленно посмотрел на ее руку на своем рукаве, потом поднял глаза на ее лицо. В ее глазах читалась смесь надежды, страха и чего-то еще – расчета? Раскаяния? Он не стал гадать.
– А почему тебя это интересует? – его голос оставался спокойным, но в нем появилась стальная нотка. – Мы уже полтора года в разводе, Ольга. Полтора года, как ты нашла себе того… пианиста, кажется? Или это был художник? Уж извини, детали стерлись. – Ирония была холодной, как ноябрьский ветер.
Она отдернула руку, как от огня. Щеки вспыхнули румянцем стыда и гнева.
– Не надо так! Это было… ошибкой! – вырвалось у нее. – Я осознала… все осознала, Максим! Я скучаю! По тебе, по нашему дому, по нашей семье…
Максим не шелохнулся. Только его взгляд стал жестче, темнее воды канала.
– Скучаешь? – Он произнес это слово с таким скепсисом, что Ольга невольно отступила на шаг. – Интересно. А я вот не скучаю по твоим ночным звонкам «с подружкой», по твоим оправданиям, по твоей лжи. Не скучаю по дню, когда нашел тебя в нашей постели с тем… кем-то. Так что, – он сделал паузу, давая каждому слову упасть, как камню, – не надо.
Ольга сжала кулаки. Ее глаза наполнились слезами, но она не позволила им упасть.
– Ну, допустим… допустим, я хочу вернуться… – прошептала она, глядя куда-то мимо него, на мокрые огни набережной. – Начать все заново. Для Артема… и для нас.
Тишина, последовавшая за ее словами, была оглушительной. Даже дождь на мгновение будто стих. Потом Максим тихо рассмеялся. Коротко, беззвучно, но с такой горькой ненавистью, что Ольге стало физически холодно.
– Что? – он наклонился чуть ближе, его голос стал ледяной сталью. – Вернуться? После твоего предательства? Да как ты вообще смеешь такое предлагать теперь? Через полтора года тишины и алиментов? Ты серьезно?
Она попыталась что-то сказать, но он резко перебил, его спокойствие наконец лопнуло, как плотина:
– Да, у меня есть женщина, Ольга. – Он выпрямился, глядя на нее сверху вниз. – Даже две. Одна – умница, добрая, с Артемом сразу поладила. Другая – красавица, огонь. Выбираю вот, на ком жениться. А то второй раз не хочу быть преданным. Урок был слишком дорогим. – Он видел, как ее лицо исказилось от боли, и в этом не было ни капли жалости. Только давняя, выстраданная горечь. – Ничего не вернуть. И звони только тогда, когда к Артемке прийти захочешь. Чувств больше нет.Забудь меня. И все. Так… – он повернулся, собираясь уходить в дождь, – так будет лучше. Для всех. Особенно для Артема.
– Максим, подожди! – она бросилась за ним, протягивая зонт, но он уже шагнул с тротуара под холодные струи. Дождь моментально засеребрил его темные волосы, плечи плаща потемнели.
– Забудь, Ольга, – бросил он через плечо, не оборачиваясь. Голос его, заглушаемый шумом дождя, звучал уже отстраненно, как из другого измерения. – Просто забудь.
Он быстро зашагал вдоль канала, растворяясь в серой пелене дождя и вечернего полумрака. Ольга осталась стоять под своим сливовым зонтом, дрожа от холода и чего-то гораздо более страшного – от окончательности. Капли, скатывающиеся по ее щекам, уже не были только дождевыми. Она смотрела вслед уходящей фигуре – фигуре человека, который был когда-то ее мужем, отцом ее ребенка, ее любовью и ее болью. Человека, который только что навсегда закрыл дверь в их общее прошлое. Слова «забудь меня» висели в воздухе, тяжелые и мокрые, как этот петербургский дождь. И она поняла, что он не просто отверг ее – он стер ее из своего будущего с ледяной беспощадностью. Осталась только сырая пустота набережной, скрип фонарных цепей на ветру и горькое послевкусие слов, сказанных слишком поздно. Возврата не было. Только дождь шептал: «Забудь».