В палате Небесного Лазарета витал запах кадила и пронизывающей душу отчужденности – воздух сгустился, словно непрощенный грех, тяжелый и угнетающий, а белые стены отдавали мертвенным сиянием, словно их полировали дыханием адские псы в ангельских личинах. Лиана, дитя падшего ангела, чьи крылья изрешетило предательскими осколками люстры, лежала неподвижно на жесткой койке, скрежеща зубами, будто пыталась стереть в порошок саму небесную твердь. Каждое движение раненых перьев отзывалось в теле симфонией невыносимой агонии.
– Если бы мне сказали, что причиной моей гибели станет банальный канделябр, я бы рассмеялась в лицо самой прорицательнице Кассандре, – прошипела она, сверля взглядом потолок, словно желая пробить брешь прямо в адские бездны, миновав все ярусы небесного порядка.
И будто в ответ на ее дерзкие мысли, воздух задрожал, распространяя тошнотворный запах серы и жженого величия дьявольской кухни, а из-под кровати, словно из преисподней, выскочил Бубль – чертенок с глазами, пылающими, как две оплывшие свечи на похоронах надежды, и ухмылкой, столь же кривой, как совесть последнего ростовщика.
– Э-э-э, да здравствует, госпожа нефилим! – зачастил он, суетливо теребя в пальцах свой остроконечный хвостик, словно пытаясь завязать узел из страха. – Я тут поразмыслил… может, не стоит меня сразу отправлять в огненную пучину? Я принёс покаяние! И… э-э-э… дары! – Он бросил на одеяло гроздь винограда, более напоминающую сморщенные слезы печали, похищенные из сада самой Геспериды.
Лиана приподняла бровь, медленно, как поднимается занавес перед началом трагической пьесы.
– Значит, ты устроил мне светопреставление, целую неделю прятался в тенях, а теперь явился с этим фруктовым некрологом? – Ее голос звучал мягко, словно дорогой бархат, но за этой мягкостью чувствовалась сталь, закаленная в горниле небесной бюрократии.
Бубль заёрзал, его рогатые тени заплясали по стенам, словно бесы на шабаше в Вальпургиеву ночь.
– Нууу… – он почесал за ухом, будто пытаясь выкопать оправдание из небытия. – В аду сейчас кромешный ад, Асмодей ревет так, что в геенне волны вздымаются, как во время шторма на реке Стикс, а я… я не хочу в архив. Ты же знаешь, что там? Вечность разбирать свитки, написанные почерком, который расшифрует разве что сам Мефистофель!
Лиана прищурилась, и в ее взгляде вспыхнул огонь выгодной сделки, словно она нашла лазейку в договоре, скрепленном кровью невинных.
– А если… – она приподнялась, игнорируя вспыхнувшую боль в крыльях, – ты станешь моими глазами и ушами в этом змеином логове?
Бубль замер, словно его поймали за кражей последней капли святой воды.
– Ты предлагаешь мне… шпионить? За самим Асмодеем?! – его голосок задрожал, как лист осины в надвигающемся урагане, предвещающем конец света.
– Я предлагаю тебе избежать гниения в архиве, – Лиана улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное, как у волка, почуявшего запах страха.
Чертенок задумался. Где-то за стенами лазарета раздался колокольный звон – то ли призыв к молитве, то ли траурный перезвон по загубленной душе.
– Ладно, – прошептал он, словно подписывая договор с дьяволом, которого сам же и боится. – Но если меня разоблачат…
– Тогда, – Лиана перебила его, поправляя повязку на крыле, словно накладывая печать на страшное проклятие, – я лично спущусь за тобой. И поверь, после меня архив покажется тебе раем, украшенным нежными ангельскими лилиями.
Бубль сглотнул, его хвост судорожно обвился вокруг ножки кровати, словно в поисках последнего спасения.
– По рукам, – проскрипел он, словно старый, проржавевший замок.
И где-то далеко, в глубинах ада, Асмодей, сам того не ведая, уже потерял важную пешку в своей вечной игре, от которой зависит судьба небес и преисподней.